Они уже год на «химии», работают шаляй-валяй, пьют частенько и подпитые выступают. У Толи Матвеева те же привычки, и видимо, был конфликт. Тем вечером они с Толяном, прихватив бутылку, зашли в гости к Андрюхе. На улице темнело и моросью дождило, текла беседа, лилась порционно водка, а дым сигаретный плавал.
Удар в дверь и она размахом бахнула в стену, вошел Колотун, худощаво высокий, темное лицо со злыми, пьяными глазами, рукава мокрой клетчатой рубашки закатаны до локтя, на правой кисти шнур и на нем страшно повис и покачивается, померцивая в пойманных лучах лампочки, тесак лапочный. За ним Филя втянулся. Они на кухне сидели, Колотун подошел к столу.
– Бухаете? Нам наливайте.
Андрей засуетился.
– Счас стаканы поищу.
– Ладно, сиди, Андрюха, потом выпьем. Мы пришли Матвея рубануть. Зот, ты дергай, тебя пока не тронем.
Труханул Паша тогда, молча прошел к порогу, обул свои полукеды, закрыл дверь. На улице совесть и злость вцепились яростно.
– Ты трус распоследний, тесака испугался, а Матвея захлестнут, еще и зарубить могут. Иди назад, иди, тебя парни презирать будут. Иди, сука позорная. Сам себя ненавидеть будешь.
Запинал все же страх в себе, для уверенности дернул гниловатую штакетину из прореженной ограды, рванулся в дом. Толяна били, прижав к подоконнику, он вяло отбивался, нос кровянил уже у него, Андрея не видно. Колотун не успел до конца оглянуться, хряснула штакетина по голове и переломилась. Филя сориентировался удивительно быстро, толкнул Пашку, нырнул под его руку, только пинок на излете слегка достал его и уже заверещали под бегущими ногами плохо прибитые ступеньки крыльца. Колотун огребся плотно, больше старался ободренный помощью Толян. И Андрею сгоряча плюх подвесили, чтобы не скрывался в другой комнате, когда товарища бьют. Тесак тогда Колотун бросил в угол, а в этот раз не бросил. Через два дня Павел еще раз встал на край обрыва, внизу потеря уважения к собственному «я», презрение к себе и надлом душевный. В клубе на танцах парни обязательно выпивают и нынче пили за углом клуба. Леха, местный авторитет, рассказал Пашке, что Колотун о нем очень нехорошо отзывался, с ухмылкой рассказал, наверное, подзуживал и подзудил, выпивший Павел взъярился.
– Лёха, ты в курсе, что мы с Матвеем его и Филю позавчера как последних парчушек отстегали?
– В курсе.
– Я его сейчас пойду добью за базары такие, а ты не впрягайся, пусть ответит за язык поганый.
– Добивай, мне до лампочки.
Он впрягался иногда, они с поддержкой ощущаемой и раздували гонор.
Пошел Пашка, еще ярясь дорогой. Колотун спал, дверь не заперта и он один, по крайней мере, в комнате. Разбудил и руку занес, а дальше для самого не понятно, что остановило. Безразличие в освещенных луной глазах? Осознание собственного паскудства? Колотун опять закрыл глаза, под занесенным кулаком!
