– Спился я, Паша. От мыслей неудобных, от сомнений. Иконы старинные продавать стал московским жучкам, промышлявшим на этом поприще, меня и извергли из Лона Церкви. Потом крестьянствовал, а пиянствие укоренилось так, что я ограбил магазин сельский. Два мешка бутылок с водкой и закусок стащил ночью, в сторожке лесной меня пьяного и взяли. Сейчас заново постигаю Творца нашего и Сына Его, Спасителя нашего. Планида, знать, такая моя – упасть в бездну грехов и пороков, встать и укрепить веру свою.
«Ой, вот и дождь начинается, да и я заговорил тебя.» Вовсе не заметили за таким разговором перемен в погоде. Закат отгорел, солнце совсем ушло за горизонт, глыба тучная черным дымом пожарища захватила полнеба и из нее западали на асфальт, на лавочку и на них крупные капли, они звонко, с веерными разбрызгами цокали по козырькам летних головных уборов. Побежали каждый к своему подъезду. Николай Иванович окликнул Павла на приличном удалении.
– Паша, мы с тобой ушли в сторону от первоначальной темы. Так вот, все половые извращения от безверия, а значит, от лукавого и идут они с Запада.
Перестук капель приглушивал сильно слова, но Павел все расслышал. Большая работа мозгами предстоит. Думай, Паша.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Лето пришло. Вроде совсем недавно молодые березки у промзоны стояли мягко-коричневыми скелетами, их окутывали бледно-зеленые облачка проклюнувшихся листочков, а уже мельтешат под игривым ветерком полноценными фигурными листьями. И долгие проверки не в тягость при теплой погоде.
А у Паши есть отныне товарищ, по-здешнему, хлебный кент, Вовка Клеммер по кличке Рубильник. Нос у него выдающийся, и вперед, и во всех прочих смыслах.
При тонкой шее и худобе, да с таким флюгером вид у Вована, мягко говоря, вызывающий… улыбку. Но нормальный мужик, не парень уже, ему тридцать, женат, двое отпрысков ждут батяню с отсидки. Он шофер первого класса, работяга, а сел за продавщицу белых камушков, известки то есть. Когда он рассказывает обстоятельства своего преступления, смех слушателей неизбежен, потому что это анекдот прямо из самой гущи жизни. Они с Пашей земляки, даже по району проживания, только Вовка не в бараке живет, а выше, на холмах, в хорошем собственном доме.
Жена – баба, так он ласково жену называет, с пацанвой поехала по родне гостить. У Вовки получка вскоре и надобность обмыть ее возникла, для продления удовольствия берутся на работе два отгула. Одному пить тоскливо и он присматривает на рынке молодайку, побирушкой одетую, но на мордашку очень даже ничего.
Идут к нему домой, зима, холод, а она в резиновых сапогах, ветхой жакетке и в платке не оренбургском пуховом. Дома печка горячая, тепло, разболоклись, выпили, закусили, постель супружескую помяли. Хорошо, да выпивка кончается, подружка случайная водку жрать, как мужик горазда. Надо идти в магазин, но стыдно в таком ее виде с ней и озябнет бедная, в хмельной щедрости распахнул Вова дверцы шифоньера. Одела «продавщица» шубу женову, шапку ее и сапоги зимние импортные. В магазинной толчее приодетая пассия и усквозила в неизвестном направлении. Тогда он напился с горя в лоск, утром пошел похмеляться и на тот рынок зашел в надежде. А она, вот она, но не в его жены одежде, а опять в отрепье. Вова брови на носяра сдвинул и грозно к ней подступил:
