– Кто его видел, Христа. Сказки это для нищих. Нищие в семнадцатом году и перевернули страну.
– Среди них были и нищие духом.
– Точно, нищебродь и без духа жизненного.
– Ты не понял. Нищие духом это те, кто избавился от богатств, стал нищ и тем возвысился духовно.
– Такое невозможно, когда жрать нечего не возвысишься и те, о ком ты говоришь – шизофреники.
– Да не жратвой одной жив человек.
– Жратвой, жратвой, а эти твои нищие духом и не дают настоящим хозяевам развернуться.
– Жаль, Валентин, что мало тебе дали, всего шесть лет, тебя надо было под дуло поставить и шлепнуть.
– Што-о-о? Меня под дуло?
Толстая синяя веревка кровеносного сосуда толчками запульсировала на левом виске завхоза, закровянились глаза, он сжал сосиски пальцев в кулаки и надвигался на Пашу. Павел тоже распалился и к драке готов.
– Да я тебя под ногти вобью и как грязь буду кусочками выковыривать.
– Если ногти прежде не обломаются.
Ромка кстати вошел в кабинет статистика, где страсти уже кипением срывали крышки, разнял, развел, уговорил.
Валентин быстрее остывал.
– Ой, Паша, Паша, передеремся мы с тобой когда-нибудь.
– Значит, надо завязывать трогать такие темы.
– Но у нас ведь нет личной неприязни?
– Абсолютно нету.
– Тогда будем, но сдержаннее, очень уж интересно.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Петро порезал Васюту. Парни позже рассказали Паше, что знали. Перед отбоем Петька пошел в кандейку к завхозу, они выпивали. Тартай пришел в секцию в забрызганной кровью, нижней рубашке и правая рука была в крови. Он сказал им:
– Сходите кто-нибудь на вахту, скажите, что я порезал Васюту, да быстрее, а то он кровью истекет. И ушел.
После ареста Петра Паша перестал заходить в бывшую родную бригаду, никого там из товарищей не осталось.
В нем потухло что-то, он замкнулся, больше читал. В мае отказался от досрочного освобождения к радости Валентина, сказал, что свой срок должен отбыть до конца.
Чувствовал Павел, что главные события его лагерной жизни уже произошли, основные испытания позади, осталось досиживать.
Освобождалось их четверо в один день, с мягким снежком ноябрьский день.
Представитель администрации сказал речь, заиграл марш «Прощание славянки», от мощного волнующего чувства сжалось сердце, у всех глаза увлажнились. Прощай, лагерь, поклон тебе низкий за школу жизни.
Один из четверых живет в областном центре, трое из одного города, у местного и гульнули с ночевкой. Утром троица взяла такси, пива в дорогу и рванули домой.
– Таксист, жми на газ, нас дома заждались.
Паша последний из развозимых, его до самого дома, все оплачено, деньжищ при расчете отвалила зона, пятьдесят шесть рубчиков. Мама с Алей сидели на лавочке у подъезда, со вчера что-ли (?). Они знали день освобождения, такси остановилось у угла дома, Паша вышел с непокрытой головой, так и шел к женщинам.
Они шли к нему и обе плакали, он часто сглатывал слюну, пытаясь не прослезиться.
Тихо падал снежок на неотросшие волосы.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Еще не знал, что его целый десяток лет будет пытать и мучить один, всего один сон. Он садится снова и попадает в тот же лагерь и в свою, свою бригаду. И все парни: Петро Тартай, Вовка Клеммер, Вовка Насон, Цыган, Фанера его укоряют:
– Пашка, ты же говорил, что больше никогда не сядешь.
Ему нечего им ответить, ему стыдно.
В сне ни разу не появился дед Осип и Николай Иванович не мелькнул.
Пробуждение, как освобождение, сон, как предостережение.
