Спать Маша полезла на родную печку, с краешку умостилась животом от беспокойной во сне Ольки, как в детстве утянув на себя часть все его же, тятиного тулупа, ближе к стенке сопел Борька. Митька в люльке с подкачкой смотрел безмятежные детские сны, Мишка за занавеской, на широкой лавке. Завстра, завтра, будут объятья, восторги, когда проснуться братья и сестра, сейчас спать, умаялась невмочно, спать счастливо — она свободна, дома, среди родных людей, беды позади.
А назватра оказалось – Первомай. У сельсовета председатель колхоза сказанул небольшую речугу и вперед, колхознчки, трудиться, после войны будем праздновать, потом. Мать и Мишка ушли спозаранку, до митинга. Борька за старшего оставался. Три дня побыла Маша под родной крышей, помогла матери по хозяйству. За год войны деревня стремительно обнищала. В 40м молодежь и не знала, что за обувка такая – лапти, а теперь пол-деревни в них щеголяют, нормально, главное, ноге удобно. Из одежды преобладают вещи самотканные, из грубого холста, привычнее и долговечнее, так и до войны многие одевались.
Пора отбывать по месту жительства и прописки. В Кородеево вернулась на подводе попутной, ехали целый день по грязище и снегу, удивлялась на себя, как примчалась сюда пешком.
Дома хлопоты закружили: надо отметиться в милиции, восстановить прописку, получить карточки продовольственные, пока иждивенческие. На второй день с приезда забухали вечером сапоги по крыльцу, шарахнулась дверь в испуге перед рвавшимся человеком, Федор встал в проеме, ватник замазученный, кепка в руке, вторая в грязном бинте. Зачернелое обугленной головней или непромытое лицо. Маша только прилегла после мытья полов. Он так и прошел, с глиной на сапогах, прсел у кровати, уронил лицо ей в ноги, туда говорил глухо, как с удавкой на шее:
«Марусенька, милая моя девочка. Настрадалась, намучилась, бедная. Прости меня, это я виноват. Но я больше никому никогда тебя не отдам».
Он поднял голову, по-рысиному горели глаза, сухие, на темном лице.
«Слышишь, никому».
У Маши от давно не слышанных слов любви и ласки поплыли зрачки по волнам слез. Нюня стала, что ли, на этапах под кдарами башмаков блатнячек не сокрила глаза, а в родных местах чуть не кажин день слезы.
«Ну, что ты, Федя, все хорошо. все обошлось».
Кончался май, роды у Маши начались в огороде. Пока услыхала крик тетка лукерья, да еще надо старой сообразить, что делать, и куда бежать, пока поспешала достать подводу, Маша произвела на свет мальчика, мертвого.
Все в мире злое ополчилось против души безгрешной: суд, тюрьма, страхи, переживания, голод, а неделю всего назад Маша ощущала его шевеление в животе, толчки, чувствовала желание сына появиться в мир.
