Паша сделал, как было обговорено. Принес все купленное, опять обрядился в рабочую одежду, пустырь зарос полынью, он прямил сапогами участок высоких стеблей, терпко пахнущих, и лег на них, закурил.
– Мужики вкалывают, а я тут вылеживаюсь.
Бурить он действительно не любил – монотонная работа. На породопогрузочную машину крепится бурильный станок, колонком его шахтеры называют, вставляется штанга буровая – извитая серая лента около двух метров длиной с победитовым наконечником и начинается дрыганье на полсмены. Пылевое марево затягивает забой, в респираторах дышится с усилием, пыль налипает на ресницы, они толстеют и длиннеют, мечта модниц, при моргании бывает глаза не разлепить, грохот и вибрация, духота, свет поглощается пыльно- воздушной смесью. Пашка упирается затяжкой в штангу у входа ее в породу, чтобы меньше раскачивалась вокруг продольной оси и не сломалась, вибрация отдается аж в пятки. Одна радость – в перекур подбежать к брезентовому рукаву вентиляции и подставить голову под освежающую струю воздуха. Нет, бурить Пашка не любит.
Он и поспал и накурился до тошноты, съел купленную в буфете колбасу, тягомотно время идет в безделье, в шахте оно летит быстро. Он снова задремал.
– Эй, тунеядец, подъем.
Леха стоит над ним, серая маска пылевая вкупе с серой щетиной придает ему вид выходца из Преисподней.
– Пошли мыться, Лукич с Петой сразу в мойку подались. Ты побирушку- то припрячь получше, а то кто-нибудь выжрет, пока мы моемся.
Пашка закидал матерчатую сумку стеблями пахучей травы.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Вечер выдался хороший. Днем, когда Павел кантовался в одиночестве не пустыре, было пасмурно, а сейчас тучки убежали к горизонту, закатное солнце за терриконом охряно красило небо, компания сидела на подстеленных газетах в мягких полутонах угасающего дня.
Бригадир сам наливал, первому Петру:
– Петро, давай выпьем за то, чтобы ты стал настоящим шахтером и чтобы все в жизни у тебя было только хорошо.
Пета взял вполовину налитый граненый стакан:
– Ладно, будем, мужики.
Пили за быстрейшее замирение Павла с женой и за здоровье его сына, за выздоровление жены Лехи, она долго болеет по-женски, за успешную учебу в институте Лукичева большака, особо за непревзойденную Степановну, такую закуску изобразила: лучок, огурчики, беляши домашние и – о, завидуйте, гурманы! – настоящий холодец, густой, режь ножом, с чесноком, содержался в маленькой кастрюльке, то- то сумка бригадира пучилась боками. Разве окосеешь под такую закусочку, тут надо по бутылке на брата, чтоб забрало, но Лукич строг.
