Бедный обладатель модной рубашки со стоном-выдохом упал на бетон щекой, прилег видимо обдумать, , слова Апостола Иакова, «А язык укротить никто из людей не может: это неудержимое зло, он исполнен смертоносного яда».
На клубящихся вихрах Егор встал в позу бойца с прижатыми в локтях к бокам руками, увенчанными внушительных размеров кулачищами. Он готов был драться, крушить челюсти парней, пришедших его оскорбить и унизить, а этого он не позволял никому. И шагнул к ним: «Ну, кто следующий?» а они попятились, который слева даже начал поворачиваться, а другой поднял свои руки ладонями вперед: «Бать, ты че, мы же просто за компанию пришли. Степка попросил. Батя, мы не при делах».
— С какой целью шли?
— Да он сказал, што надо зайти к одному человеку и слупить с него пару штук. А че про че, он не говорил.
Пахомыч усмирял в себе вихри, а они, непокорные, прорвались в голосе грозным рыком, от которого парни заметно вздрогнули.
— Халявы захотелось, у-у, шакалята!
Парень заспешил, ему необходимо изменить негативное отношение к себе и своему присутствию здесь, которое могла перевести словесную фазу встречи в рукоприкладную, а он этого, по всему видно, очень не хотел.
— Да ну, батя, мы не халявщики. Мы вчера его угостили, а он седня обещал проставиться. Да мы уходим, батя, уходим. Толик, пошли, — не оборачиваясь. Они переступили через своего товарища и сыпанулись по лестнице, боязливо оборачиваясь на голого по пояс мужика, который так и стоял в боевой позиции.
Пахомыч тоже не сразу вспомнил о лежащем, он смотрел им вслед, а когда перевел взгляд, крикнул вдогонку утихающему топоту: «Степку-то заберите, нехорошо бросать товарища».
Вернулся в квартиру, пил кофе, остывал… и начинал осуждать себя.
«Вот тебе и христианин, за язык готов был искалечить человека! Хорошо, хоть Наташи не было, вот посмотрела бы на меня, какой я жестокий».
Возникавшие в оправдание своего гнева зачатки мыслей отметал сразу, не давая им даже оформиться.
«Нет мне оправдания, я же столько читал о людях, истинных христианах, которых избивали и убивали, а они молились за убийц своих. И мне не в пример это, чуть меня обидели и я уж готов избивать и калечить». И тут мысль, доканывающая его: «А вдруг они не забрали Степу и он лежит избитый на холодном бетоне». Рванул к выходу, крутанул защелку и так ударил по двери, что она стремительно распахнулась до самого предела, которым служила стена, выскочил в коридор без тапок.
