Они уже у машины, у водительской дверцы. Улыбка ослепнозубая.
— Здрасте вам.
— И вам без хворей жить и цвесть. Где это товарищ мой отыскал такую красу неописáнную?
Дробненько порскнул короткий смешок.
— Какую, какую?
— Это в смысле невозможно описáть, в смысле пером или кистью, а не тем, чем ты подумала, да и ударение не там.
— Тогда ладно, а то мне послышалось.
— Зря, я человек культурный. Вань, собери улыбку в ладонь, она у тебя щас поплывет с лица на асфальт. Обходите, садитесь. Кстати, краса, звать-то как?
Ответила из отдаления, обходя передок машины и зубками опять блеснула.
— Катя.
Однако мелодичный голос мгновенно зашершавел неприятно, когда она увидела в открытую заднюю дверцу еще одну пассажирку.
— Я не сяду рядом с этой грязной шлюхой.
Как меняются человеческие голоса в различных жизненных обстоятельствах. Вот и сейчас совершенно неожиданно деваха в джинсовке ответила грустным грудным баском.
— Да не гордись ты, милаха, совсем скоро такой же станешь.
Шершавость возрастала в скрипучесть.
— Не дождешься! Мужики, вы кого подцепили? Это же Мурена!
Отталкиваясь от слепящих белизной зубок, начали выскакивать грязные ругательства, они не растворялись в вечереющем воздухе, они повисли густой марью. Даже зрелым мужикам, жизнью обтерханным, становилось трудно дышать в этом зловонии. Для них, выросших в благословенные пятидесятые-семидесятые годы, девичья красота и чистота на уровне подсознания остались предметом благоговения, целомудренного поклонения. И коль уж они приняли продажность девичьей красоты, не имея сил противиться мужской природе, то гадкое сквернословие оставалось неприемлимым.
Муторно у Анатолия на душе, намеревался он зло осадить распоясавшуюся студентку, Иван опередил, и удивил, тот же Иван, спинознобяще рыкающий на работе, он вдруг как-то жалковато сморщил лицо, а голос выдал дребезжинку.
— Катенька, ну што ты завелась. Ну и ладно, ну и садись на переднее сиденье с Толиком. Он ее для себя взял, а мы с тобой будем.
«Быстро он распределил». Будто и не было выпрыгов гадских слов, опять белозубая улыбка рядом воссевшей Кати.
— Тебя, значит, Толик зовут?
Он, вначале покоренный ее красотой и улыбкой, теперь, после некрасивой сцены, смотрел на нее иначе, с некоторым даже отвращением.
