— А че там на земле?
— Презервативы.
Может, у него настроение так сильно испортилось, но смех Тани ему послышался издевательским.
— А, вот в чем дело, а я думала, ты на змею наступил. Это место называют кладбищем нерожденных детей, сюда все приезжают. Все, забудь, здесь-то их нету. Разложь сиденья.
Дверца, прижатая гибкими ветками, трудно поддалась, он пошел, пригибаясь и переступая, от машины.
Таня лежала наискось, ногами к передней пассажирской дверце, нагая, только по низу тела и до колен наброшена кофта, как бы ставя заслон мужским глазам и возбуждая некоторые подозрения, а они возникли сразу при взгляде на темно-синие с чернотой пятна вкруг великолепной груди, не расплывшейся по телу даже в лежачем положении владелицы. Нехорошие пятна вздували струей воздуха в тлеющий уголек нехорошие же предположения.
Толя раздевался около открытой задней дверцы машины, вещи клал за спинку сиденья, кроссовки и носки оставил на земле.
— Че это ты прикрылась? Тот раз вроде не стеснялась.
— Да так. Ты ложись давай и я уберу.
Сказано дрожательно, а, может, и почудилось при вздутых подозрениях.
Ожидала, видно, такого действия, оттого и резко отвернула голову в сторону, когда он сдернул кофту.
На бритом лобке и ляжках около, россыпь с ноготь черновато-коричневых подживающих болячек, даже взгляду болезненных на нежном белизной девичьем сокровенном месте.
Сегодня сплошные оторопи.
— Вот это да! Это чем так?
Закрыться не пыталась, ее неизжитая боль, ее давимый гнев, ее недобитый стыд вырвались из-под спуда и возопили, и заколотили спину, ягодицы и ноги об приготовленные к блуду сиденья машины.
Из сумбурных выкриков особо люто: «Как же … я ненавижу… его, ублюдка … не мог … он подохнуть … в утробе … вместе … с матерью … своей».
Анатолий не вмешивался, пускай выкипит накопившаяся грязь, вылетит с хрипом и воем. Однако слушать такое было маетно для души человеческой. Он потянулся за рубашкой, достал из кармашка сигареты и зажигалку, закурил. Утихало и утихала.
— А теперь спокойно расскажи, кто так над тобой издевался.
Отвечала успокоенно, даже уже равнодушно.
— Сутенер мой. Он когда ширнется, любит причинять боль, ему это в кайф. Это он сигареты об меня тушил.
— Ты от него зависишь?
— Да, Толя, зависю, еще как зависю.
Напоминанье взметнулось горловым клокотанием.
