— Прости, Эля, я иной раз сначала брякну, а потом думаю.
Он тоже сел, руку локтем положил на плечо ей, поворачивал за щеку отвернутое лицо.
— Ну, прости, Эля, я больше не буду, – тянул и поворачивал.
Она, видно, не умела долго сердиться, лицо повернулось с прощающими глазами.
— Больше не будешь так говорить?
— Никогда!
— У тебя кожа такая шелковистая, как у ребенка, вот мне и нравится ее целовать.
— Ну и целуй, пожалуйста.
— Нет уж, больше не буду. Ты меня домой отвезешь?
— Естественно. Только давай сделаем так. Мне надо домой заскочить, выгрузить саженцы, я тебя высажу у остановки, потом заеду домой и на обратном пути забираю тебя.
Толя знал, что есть прямая дорога к окраине, где Эля живет, но не ездил по ней, а сейчас рискнул.
Свернул с трассы у редко расположенных домиков умирающей деревни, затяжной подъем проселочной дороги кончился въездом на зуботрясную неприкатанную шлаковую дорогу, она и привела к улицам частных домов, где проживали большей частью шахтеры и улицы эти плавно спускались, затем вливались в основную дорогу, на которой Анатолий встретил Элю с мамой.
Дом немаленький, на бетонном фундаменте, когда-то был красив, да без ухода надлежащего заметно обветшал, резные наличники на окнах частью отсутствуют, в застекленной веранде зияют безстекольные квадратики, штакетник, отделяющий двор от улицы, скособочен и в прорехах.
Эля по дороге кое-что рассказала о своем житье-бытье. Папашка ихний, сестренка у ней помладше имеется, посажен был за пьяную драку с поножовщиной, отбывал срок в Башкирии, вот там и пригрелся у кого-то после отсидки.
Уже пять лет они кукуют без отца и мужа, три персоны и все бабского сословия.
Чем живут? Огородом, с него сами кормятся и продают часть урожая. Самогонку мать гонит на продажу, да и она вот подрабатывает, но это эпизодически, это не работа, это приработок, пусть он не думает, что она проститутка конченая.
— Толя, зайди к нам в гости.
— А надо ли?
— Да пойдем, чайку попьем.
Машину прижал к ограде.
Мама Света стояла на крыльце босиком, во вспузыренных на коленях трикотажных штанах ниже грязной желтой кофты, буграми выступающие кости у оснований больших пальцев смотрелись уродливо, зато улыбка очаровательна усатыми углами губ.
— Ну, заходи, зятек, заходи.
— Почему зятек?
— А как жа? Я видела, как ты на Эльку гляделки сразу таращил, потом поимел ее и сюда приехал, знать, понравилась, еще хочешь иметь, потому и зятек.
