— Сколько?
— Стольник, не мене.
До этого он общался с ней, смотря в зеркало заднего вида, злость развернула его влево до предела поворота шеи, хотелось видеть барахольщицу без зеркального посредника.
— Мадам, мы не на базаре, прошу покинуть машину.
Неожиданно на его повернутую шею легла прохладная ладошка и мягко-приглушенный голос, с интимным оттенком проворковал.
— Ну Толя, мама шутит, у ней манера такая, – а в сторону матери погромче и погрубее, — Маманя, не лезь, мы сами разберемся.
На родительницу дочерин голос повлиял чудодейственно и вмиг вместо неуступчивой торговки явилась добродушная мамуля, и пошли вразбег темные усики по углам верхней губы, волосатая бородавка на щеке побежала к уху.
— А, ну ладно, разбирайтесь, я вижу, ты мужик порядочный. Кстати, Толик, ты где поедешь? – Выслушала.
— Так ты подкинь меня до магазина у железного моста, подкинешь?
— Какой разговор.
— Ну и славненько, а меня Светланой зовут.
— Очень приятно.
Дорогой Толя нехотя, односложно отвечал на вопросы Светланы о своей работе, семейном положении и месте жительства.
Понимая, что этот допрос есть страховочная информация, хотя при желании можно было и насочинять черт те что.
Телом пухленькая и мягонькая, но с твердыми грудями Эля отрабатывала деньги добросовестно, даже можно сказать, творчески, чем доставила нанимателю полнейшее удовлетворение, а сверх всего в багрец зацелованные губки быстрыми щекочущими касаниями покрыли мужское нагое тело от пупа и до шеи. Это уже блаженство, полнейшее бы, если не змеища-мысль, которую он и высказал.
— Ты так всех клиентов ублажаешь?
Это даже не высказано, а тихо шепнуто, а словно наотмашь хлестнуло по девичьей щеке жестокой рукой, так отдернулась она от него и детская обида накатилась в глаза.
— Какой ты дурак, Анатолий.
А он и сам себя уже клял за поспешно сказанное, обидное.
— Прости, Эля, я иной раз сначала брякну, а потом думаю.
Он тоже сел, руку локтем положил на плечо ей, поворачивал за щеку отвернутое лицо.
— Ну, прости, Эля, я больше не буду, – тянул и поворачивал.
Она, видно, не умела долго сердиться, лицо повернулось с прощающими глазами.
— Больше не будешь так говорить?
— Никогда!
— У тебя кожа такая шелковистая, как у ребенка, вот мне и нравится ее целовать.
— Ну и целуй, пожалуйста.
