Названная Викой не по-девичьи «отклячила» вниз челюсть, нижняя губа при этом растянулась в желчную линию. Презрительное шипение: «Подумаеш-шь».
Отходила от них так же торможенно припокачиваясь.
— Лен, это кто такая?
— Толя, вот с ней не надо, прошу. Пошли, там тебя кое-кто получше ждет.
* * *
Опять весна на белом свете, но шинели нет, есть тельняшка, которую Толя купил на оптовой базе и шел (ехал) домой.
Можно доехать без пересадок, на одном автобусе, но он редко ходит, впрыгнул в первый подошедший.
Выходной, чудная погодка, хотя и говорится «марток – наденешь семь порток», а солнышко взыграло и, кажется, вот-вот ручьи побегут. Воздух наполнен любовью, ноздри трепещут, вдыхая ее.
Хочется влюбиться, как мальчишка, ходить, таясь, за возлюбленной, накрывать ладонью ручку подъездной двери, которой минуту назад касались ее розовые пальчики и замирать от ошеломляющего чувства полного счастья.
* * *
Столик, за которым они сидят, стоит близко от окна, большого, во всю стену, через него входит солнце, входит заполняюще все пространство, входит ликующими потоками света.
Она ест пирожное, откусывает малыми кусочками, крошки сыпятся на колени, она наклоняется к столу, чтобы крошки опали на блюдечко, но они все равно сыпятся на колени, потому что она еще и говорит и поэтому снова отдаляется от стола.
В потоках света на ее лице видны золотисто вспыхивающие волоски на верхней губе и приникшие к ним крохотные дольки пирожного.
Она говорит и улыбается, а крошки пляшут вместе с двигающимися губами.
— А ты почему не ешь пирожное?
Жевать, глотать, поглощать?
Разве такое сейчас возможно!? У ней же в серых глазах, пусть припудренная искорками смешинок, но, видимая сквозь любую преграду, сияла любовь!
* * *
— Мужчина, «Стадион», вы выходите?
— Што?
— «Стадион», говорю, выходить будете?
— А, да, да.
До чего же трудно уходить из прошлого, где было чисто и светло, где чувства были искренними, и где осталась девушка за столиком у полыхающего светом окна. Чтобы совсем прийти сюда надо основательно потрясти головой и закурить.
— Дядька, ты че башкой трясешь? Болит, што ли?
Свет в окне юности ослепил глаза, Анатолий невидяще смотрел перед собою.
— Да че с тобой, мужик? Ты не вмазанный?
