Прихворнул Иван, продуло, видно, слег с температурой.
Неуютно Анатолию одному ехать. Да ведь подзюзюкивает обретенная привычка, толкает руку с ключом в замок зажигания, удавливает ноги в педали сцепления и газа, поехал.
Пуст пятачок и на углу дома никого. Посидел в машине, покурил, вышел, прошелся, все равно никого. По рабочим местам разъехались труженицы, деньгу зашибают. Еще с полчасика посидел, единственная спутница, надежда, и та собралась покинуть бедного мужичка. И покинула.
Заплевал огонь на окурке, бросил его в урну приостановочную.
А недалеко отошла надежда, вовремя успела вернуться, и когда он развернулся и проехал с сотню метров, заставила поворотить голову влево.
Ищущие глаза охотника вмиг схватили светлую девичью фигурку за реденькой цепочкой молодых топольков.
Пока тугодумное сознание только собиралось что-то предпринять, ноги и руки уже сработали автоматически и вот машина стоит на обочине, а левая рука высунулась в окно и энергично намахивает девушке за тополями.
А все потому, что светленькая девушка смотрела на него, сомнений быть не может, поток машин спал, и в этот момент в обе стороны не было никого, кроме его «пятерочки».
Девушка прошествовала к дороге, через нее перебегала, беспрестанно вертя головкой, да так, что светлые недлинные волосы опаздывающее захлестывали щеки, а сумочка била по коленке.
А он наблюдал за ней и никак не мог понять, кто она такая. Сексработницы чем-то труднообъяснимым, но четко определяемым внимательным глазом отличались от обычных девушек. Он для себя назвал эту отличительность печатью порока на челе. На чистом челе подошедшей ни тени даже не проступало. Оттого он и затруднился начать беседу, честную девицу вполне мог оскорбить даже намек на ее объятия за деньги, а упустить сразу такую красавицу было непростительно обидно.
Она у открытого окна.
— Здрас-с-с-те.
Растянутое «с» прозвенело серебряной цепочкой и сплелось с откровенно чувственным, с истомой, выражением голубых глазищ в сладко стегнувший сердце хлыстик.
Бедное мужское сердце, беззащитное, как оно трепыхнулось под ударом и сбило в растерянность, и онемило, и заступорило.
— Вы меня звали?
А он молчит и смотрит молящими о милости глазами.
— Вы звали меня или нет?
— А? А, да, да. Может, Вы сядете в машину, и я отвезу Вас, куда прикажете?
— Отчего же не сесть.
