Генка показал верхний ряд рандолевых коронок или зубов в ухмылке-улыбке.
– Узнаю тебя. Вообще о тебе хорошо отзываются, но говорят, с причудами, да ты всегда таким был. Как Колька, братан? Ты с ним переписываешься?
– Да, нам разрешили переписку, мы же родные и фамилия одна, он опять сидит.
– Я знаю. Люди рассказывали, он в большом авторитете на зоне. Пора и тебе зарабатывать положение.
– Каким образом? Мужиков бомбить, посылки отбирать?
– Посылки отбирают шестерки, кому-то и это надо делать, пацанов в ШИЗО и ПКТ греть-то надо.
Мурлан на полусогнутых принес литровую банку с чифиром, закрытую крышкой и уже корму бабью клонил к соседней постели, намереваясь с ними глотануть, окрик презрительный вернул корму в вертикальность.
– Ты, псина, пшел вон, не видишь, пацаны серьезные базарят, – корма, плавно качая полупопицами, уплыла прочь.
– Ну, так что ты мне предлагаешь?
– Пойдем в мою семью, сразу возьму в основной коллектив, без проверки.
– А у тебя своя семья?
– Не слыхал разве? Во втором отряде, я пахан, а ты пока просто Пашка.
– Слышал, но не думал, что это ты.
Глотали из алюминиевой кружки горький вяжущий напиток поочередно, по два глотка, лагерный ритуал так предписывает.
Генка, не боясь закурил «Стюардессу», не предложил, Паша «Приму».
– Ну, так што, Паша, пойдешь ко мне.
Обида за друга и злость на него начали взвинчивать Павла.
– Не думал я, Генка, что ты такой дешевкой станешь.
– Што ты сказал?
Паша протянул через узкий проход руку, сжал напряженное плечо Молчуна.
– Сиди, не вякай, пока я говорю. Ты помнишь, кто с тобой неделями делился пирожком с повидлом, когда ты голодный был и дома есть нечего было?
Плечо пошло дрожью.
– Да помню, помню.
– А я вот сейчас думаю, что надо было тогда забить тебе в глотку хоть один пирожок.
– Это зачем?
– А што б ты сейчас не жрал чужие посылки. А может, мне не надо было прыгать за тобой в ледяную воду, когда ты тонул, скинутый льдиной?
Детское, дружеское наплыло на прямоносое, узкоскулое лицо.
– Пашаня, да я тебе всю жизнь буду благодарен, если б не ты, меня давно бы рыбы обглодали в Абушке. Если бы ты тогда за кусты не уцепился, то оба бы утонули. Нет, а как мы на льдинах катались? Блеск!
Но быстро детское упорхнуло, маска злоприщурная вернулась.
– Но ты пойми, здесь лагерь и каждый выживает, как может. Меня первый месяц долбошили каждый день, пока Кудрявый меня не поднял. Так ты не пойдешь ко мне в семью?
– Нет.
– Твой брат тебя не поймет, он же по рассказам уркаган еще тот.
– А вот встретимся, я ему за чужой кусок в харю плюну.
– Ты за базаром следи. За такие слова стоит мне только моргнуть и моя братва тебя изметелит до полусмерти.
– Гена, продерни отсюда, а то я тебе как в детстве, сусало расхлещу и
никакая братва не спасет.
Генка встал и Паша поднялся.
– Я тебя прощаю единственно ради нашей детской дружбы.
– Все, чеши и подумай, как ты будешь в глаза смотреть нашим друзьям, кого встретишь на свободе?
