В определенный день бригады по очереди приходят в соседнее здание, ждут, приходит вольняшка-продавец, матерая бабища, не боящаяся зэков, открывает ларек, к прилавку ломятся, все хочется быстрее сложить продукты, курево, чай и сладости в чистые наволочки. А ступеньками выше стоят цветные, полублоть и собирают дань. Все, ворча и матерясь, дают по-немногу.
Павел берет необходимое, из продуктов кило маргарина, нефтью припахивает, но на хлеб с чаем сойдет, кило пряников, сигарет пачек двадцать, нехватка восполнится махоркой, сахару комкового килограмм, необходимы тетради, зубная паста и прочая мелочь. В апреле сто первая прекратила платить дань. Она почувствовала себя коллективом, коллективно и решили, пошли в отоварку плотной толпой. Впереди Фанера – новый бригадир, свой парень. Сборщикам доходчиво объяснили, чтобы ни к кому из их бригады не вязались, иначе лететь им в пролет без парашюта. Дошло, ни к кому не подошли. Против бригады хоть у кого кишка тонка, но им передали, что в одну из ночей их придут резать. Бригада обзавелась заточками, хранили в матрацах, под рукой. Мурлан всю ночь на стреме у двери секции. Вне работы старались ходить группами. Месяц сторожились, но никто не пришел, так, пустые понты.
… Весна выдалась богатой на события.
В апреле же, холодным снежно-дождевым вечером Паша познакомился с дедом Осипом. Он опоздал на ужин, ел в одиночестве, обратно решил идти не в обход, где можно напороться на офицеров и получить взыскание за одиночное хождение в столовую, а с тыла, там баки с отходами, около них чушканы, добирающие нехваток пищи.
Дед стоял в стороне, уши шапки опущены, мокрое лицо с седой щетиной, фуфайка грязная и мокрая, щуплый, старый, поди, ровесник Октября, оказался старше.
– Старый, ты чего тут мерзнешь?
– Да хотел подкормиться, да рази же эти жлобы пустют, пока сами не нажрутся.
– Сколько тебе лет?
– Да старый я, ты верно сказал, с девятьсот десятого году.
– И таких древних садят? Тебе, выходит, шестьдесят четыре года уже.
– В аккурат месяц назад было.
– За што же тебя закатали сюда?
– А ты бы, парнишечка, сначала дал махры на закрутку, а потом пытал.
Паша достал «Приму», прикурил спичкой у себя за пазухой и подал деду.
Старик замерзшими крючкастыми пальцами осторожно взял обметанные губы узко раздвинулись, принимая подарок, затянулся с блаженством и раз, и два, щеки при затяжках уходили глубоко внутрь, придавая ему вид небритого скелета. В четыре затяжки высосал «примину».
– Ах, хороша сигареточка, давно не курил, все махра да махра и той вволю нету.
Дед Пашке определенно нравился и жалко его.
– Дак ты интересуешься за што меня закатали?
– Ну да, просто интересно, за што могут посадить такого старого человека.
– Убивец я, парень, как есть убивец.
– Слушай, дед, пойдем в читальный зал, там тепло, ты мне расскажешь о себе. Нет, давай лучше так сделаем, ты иди туда, а я сбегаю к себе, принесу тебе чего-нибудь поесть.
– Ну, давай так, а то я околел здесь на ветру.
