«Дак я уж и вижу, пузо на ноч лезет».
«А дядя леша где же, не видать?»
«Работает дед, сторожит чево-то, позвали, он и пошел, карточки получает рабочие, без них, на иждивенческих, худо совсем».
«А Федя мой как тут без меня? По бабам не таскается?»
«Окстись, Марья, какие бабы, работает, не кажин день ночевать домой приходит. Счернел лицом, переживает за тебя. себя виноватит. Ой, да что я лежу- то, дура старая, надо бы тебя покормить с дороги, ан и нечем шибко. Счас я встану».
«Лежи, тетя Луша, я сама посмотрю».
«Там картоха в мундире должна остаться, поешь».
Поела Маша холодной картошки в кожуре, с сольцой объедение после тюремной баланды да дорожной шибкой недоеди. Надо бы с дороги отдохнуть, тяжело стало живот носить, уже и прицелилась к койке, кольнуло в сердце: надо в Усть-Пазнасс сбегать, своих проведать, когда еще доведется. Собралась, как тот голый, которому только подпоясаться.
«Тетенька, я к своим в Усть-Пазнасс вхожу, дня через три буду».
Лукерью будто хворостиной с постели согнали:
«Да батюшки-светы, ты в уме ли, девонька, с животищем таким по тайге мотаться. Ребятенка ведь порастрясешь, остепенись».
Маша, не дослушивая, вышла в сени, за порог. Она шла не дорогой санной, тележной, а таежной тропой, короче так, и наст еще дерджит, хотя подтаяла тропеинка, осела, местами хлюпало, заливало в ботинки кирзовые, а кой-где, на взгорушках, и вовсе снег сошел. Хорошо в родной, с детства хоженой, тайге и день погожий, солнышко светит в выси небесной, птахи поют-хлопочут. Переоценила все же таки силы свои Маша. Постоянные недоеды за двоих сказываются, несподручно пузихе тащить по валежинам, раза два отдыхала на сушинах, снежок смерзшийся с льдистой корочкой сосала, пытаясь голод обмануть.
К родимой калиточке, покосилой без хозяйского догляда, вышла по темну позднему. Сенки, дверь в избу привычно нащупала, открывает. Мать на кортках у печи ворошит кочергой угли, по рукам и низу лица мельтешат темно- кровяно- красные пятна печных бликов, остальное очертанием в отдаленном свету лампы, прикрученной экономно до малого светляка. На вскрик двери повернула голову, узнала ль сразу, угадала ли, скорее сердцем почуяла, с охом села на пол, не плакала, умела ли вообще Анастасия Корниловна плакать, странно, коротко взвывала. А Маша обильно мочила плечо матери. Так сидели мать и дочь, почти во тьме, лишь левую руку Машину сполохи из непритворенного зева печи багрили кровищей, так изливали свою любовь и сострадание, горе и надежду. Да и то — столько напласталось всякого в жизни за такой короткий отрезок времени, будто годы тяжкие прожиты.
