Я так тебе скажу: приведись другой раз, и опыть бы ухайдакала тех конокрадов. Диво дело: им коняку пропить-промотать три дни, а мне детишков своих чем кормить? Счас уж большие, свекровь пишет: старший в колхозе работает, а Ваня мой две медали получил, танкистом воюет. Ты скоро Федю своего обнимать будешь, а мне когда доведется к Ванечке прижаться. Ты так и не написала Федору?»
«Да теперь уж скоро увижу. Маме писала, а ответа не получила».
Прощались утром. Плакала Маша, а как рыдала Феня, суровая с виду баба, гроза воровок. «Маня Манечка. подружка ты моя сердешная, не свидимся мы с тобой боле на этом свете».
«Ну что ты, Феня, я приедк потом к тебе в деревню».
Феня ужималась ее голову в теплоту и мягкость громадных титек:
«Ты уж не забудь меня, бабу дурную, отпиши хоть словечко с воли, обскажи, как жизнь твоя сложится, кого родишь».
Захлопнулась за спиной Маши дверь железная, тюремная, кабы навсегда.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Предчувствовала, возможно, Феня свою судьбу. Маша несколько раз писала ей в тюрьму, как на тот свет – нету отклика.
В 1953 году Маша в Сталинске встретила на улице бывшего тюремного опера, не помнила фамилии, а в лицо узнала. Тот вначале шарахнулся от незнакомой женщины, потом вспомнил, разговорились. Тогда только узнала Маша о страшной судьбе подруги.
Буквально через пару недель после Машиного освобождения дернули Таратуйку на этап, куда, зачем, он не знает. В этапке ее и зарезали ночью, во сне. Закололи в сердце, а потом оголили низ, задрав одежонку на лицо и воткнули заточку во влагалище. Так утром и обнаружили. Отомстили блатные, а кто конкретно – не дознались, особо и не старались.
Прости, господи, прегрешения рабы твоей Фенечки и прими ее в царствие небесное.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Неделю добиралась до Сталинска, сутками жить на воказалах – обычное дело военных лет, еще три дня до Кородеева. Еще вспоминала словом добрым Феню, припасла подружка пайку свою хлебную за три дня, Маше отдала, да своя однодневная, тем и питалась в дороге. Немного подкармливали молодку с животом люди сердобольные, а кипяток на вокзалах всегда есть. В Кородеево поезд притащился поутру. В домику шла проулками, клеймо зэчки, казалось. выжжено на лбу. Дома одна тетка Лукерья, хворая, лежит. В задреме вздрогнула от скрипа половиц: «Ой, хтой-то тут?» – узнала и сразу слезу уронила:
«Марьюшка, да откуль ты взялась- то, родимая? Мы не ждали, ты не писала, не чаяли тебя повидать- то».
«Освободили, теть Луш, по беременности».
