А одну, самую резвую, с нодом, сунула головой вниз в парашу здоровенную, ведер на десяток. Там дерьма и мочи чуть не до края, одни ноги повыше колен дрыгались, будоража ароматы. Пока дубаки бегали вокруг, трезгуя, пока зэчки вытянули, резвая задохлась, не откачали. Пятерик Фене накинули, в лагерь не отправляют, там ее зарежут, оттого и кантуется в тюрьме.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
На другой день Марию опять повели к врачу, тому, в пенсне. Он еще раз осмотрел. назначил анализы сдать и попросил обсказать обстоятельства преступления. Сказал, что если анализы подтвердят, он будет ходатайствовать о пересмотре дела или амнистии, так как нет состава преступления. А пока он прописывает ей усиленное питание. Дай Бог ему здоровья, Савватею Апполинарьевичу, ну и имячко кувыркастое для языка.
С Феней сдружились быстро и накоепко. Бывает же так. Феня и старше, ей далеко за 30, десятый годок почитай, скитается по тюрьмам, душегубкам, а не осквернилась сама душой, вот только воровок-блатнячек не привечает. И что же потянуло ее к женщине- девчонке малограмотной, может, материнство нерастраченное?
Спали рядом, греясь. Камера эта была обслуги тюремной. Савватей Апполинарьевич добился оставить Машу здесь, неизвестно, как бы у нее сложилось в зоне женской, там порядки куда жестче. Работала Мария подсобницей в тюремной столовой, Феня поварила и за Машу делала тяжелую работу. Голодна жизнь в тюрьме в войну, контроль за продуктами жесточяайший, уворовать и съесть что-либо практически невозможно, пекли картофельную кожуру на плите, то и был приварок, да Маше давали кубик, со спичечную коробку, масла. А ничего, выживали. Текла жизнь тюремная, росло пузо незаметно для тела, да ощутимо глазу. Весна пришла. Во второй половине опреля, 16 числа, Марию Конову, амнистировали по беременности. Ночь перед разлукой подруги проговорили и проплакали. Пока сидела, не задумывалась Маша, как на нее будут смотреть на свободе, а тут вдруг прямо душа изнылась.
«Фень, ты вот скажи, как мне на волю выходить, все же будут пальцем тыкать, мол, зэчка идет».
«Маня, ну ты дура девка, право слово, ты сидела по ошибке и по собственной своей глупости деревенской, — засмеялась, – вдругорядь умнее будешь».
«Всем же не обскажешь, что по ошибке. Скажут, люди воюют, работают, а ты по тюрьмам отсиживаешься».
«Вот им бы так отсидеться, у параши. И что ты заладила — люди, люди. Мало чтоль народу пересидело и никто им не тычет. Вот я через полтора годика освобожусь, домой приеду и глаза в землю не спрячу.
