Большая камера, темновато, оконце в две ладони вверху, исчеркано решеткой, вдоль стен двухъярусные нары, узкий проход. С верхних спрыгивали, с нижних вставали женщины, взгляды цепкие, оценивающие. Маша стоит у длинного стола, у нее и на ней ничего из надетых дома и переданных Федором вещей не осталось – что отобрано, иное поменяно. Неужели позарились на подшитые мужские бурки, фуфайку не салом засаленную и плешастую собачью шапку? Аборигенки обступили, уже ощупывают, пока молча. В дальнем углу шевеленье громкое, по проходу поплыл ледокол, гоня воздушную волну поперед себя ведерными титищами. Подплыл – знатная бабища, пудов на десяток.
«Ша, коблухи, че пацанку облепили, как мухота».
Та. что ощупывала фуфайку, с наколкой на правой кисти, оскалилась фиксато, хотела возразить, огрызнуться.
«Я сказала «ша» и глохни, а то секель вырву и в хлебало забью».
Сказано угрозно, но голос звонкий, чистый, таким голосом хорошо на сенокосе или в лесу перекликаться. «Мухота» разбрелась недовольно.
«Ну, рассказывай, откуда такую девчоночку задуло в наши терема?»
«Из Усть-Пазнасса, я, Кородеевского района».
«Это где такой район?»
«В Горной Шории, за Сталинском».
«А, слыхала. И за что же мусора замели красавицу из Шории?»
Ответ заучен: «По указу от двадцать шестого шестого сорокового, срок 4 года».
Глаза у ледоколихи и вовсе не злые, черные, быстрые, искрястые.
Так Маша познакомилась с Феней Таратуйкой, Фенечкой.
Старея, Мария Васильевна чаще вспоминала добрым словом и слезой подругу свою тюремную. Чем- то глянулась тогда сразу деревенская молодуха зэчке закоренелой. Закоренила ее, точнее, оболочку плотскую жизнь тюремная, а душа осталась чистой деревенской бабы.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Жила она с мужем да двумя сынами малыми севернее Томска, хлебопашествовала. Весной, аккурат перед севом, в 32 году, шум ночью учуяла во дворе, чуток сон у ней с детства, страшного Гражданской войны. Не будя усталого мужа, в рубашке ночной, тихо вышла во двор, дверь конюшни чуток приоткрыта, вроде свет там, она туда, а там двое лихоимцев коня единственного обратывают, уводить, значит, удумали. Ах, это что же вы, ироды, кормильца нашего умыкаете! В общем, огневалась баба, друг об дружку воров постукала, как стаканы под тост, потом дрючком помолотила, да, видно, лишку — померли, бедолаги. Шесть лет заработала. Так она бы должна уже освободиться? Ну да, должна, кабы не характер неукротимый. В Новосибирской пересылке блатнячки вознамерились подраздеть ее, тогда необтерханную, пришлось потрепать ретивых.
