«Без надобностев, ты скажи по-простому, корову забирать будете?»
«Да, будем, – опять полез глазами в бумаги, – но и тогда вряд ли будет погашена вся задолженность в сумме…».
Анастасия, не слушая дальше бумагомарателя, сошла с крыльца, мимо Таньки- учетчицы, мнущей от стыда угол платка, мимо Емельяна с бунтом веревки на плече, захватил рога вязать корову, вскоре вышла… с топором. И прямиком к троице, немо смотревшей. По пути Корниловна толкнула босой ногой чурку нешкуренную, та перевалисто подкатилась прямо к сапогам. с пылью на грянце. Ни инспектор, ни понятые не испуганы, они пока не понимали, что замыслила хозяйка, а Корниловна подошла почти вплотную к низкорослому фининспектору:
«На! На, руби мне голову! А потом им», – слова словно в ужасе отскакивали ото рта, с такой надсадой их вытаскивали изнутри и они пахли кровью.
«Бери, бери. Корову все равно не отдам. Попробуешь забрать силой, тебя зарублю».
И топор у лица уполномоченного товарища облит кровью заката.
А его лицо выбелилось бумагой и пот забисерился на переносице. Однако выбелишься не только лицом, прямо перед глазами узря матово кровенеющее широкое лезвие, а за ним лик бабы с резкими чертами и очагами черного пламени в глазных гнездах.
«У меня трое на фронте, а этих троих ты кормить будешь?»
Правда здесь и голая, и босая, да и конечная. В деревне с малыми детьми без мужика в лихую годину страшенной войны, да еще без коровы — проще сразу повеситься на нижней юбке, а детей пусть тогда кормит государство. Другая правда не менее весома. Надо кормить воюющую армию и неподчинение представителю государства опять же в условиях тоц же клятой войны тянет на долгий срок. И загремела бы колхозница Мамонтова, но есть все же справедливость на свете, хотя и в малых толиках. Наверняка слетал кто- то из соседских огольцов до председателя и явился Данила прямо жизненно вовремя. В хряпящей задышке от бега хлобыстнул досками калитки. Картина уголовно наказуемая явилась его растревоженным очам. Анастасия топор от носа инспектора убрала, но из рук не выпустила, так и стоит насупротив представителя власти, тот в бледности и испарине, фуражечку обронил, двумя руками портфель в грудь давит, понятые в сторонке в землю глядят, у крыльца ребятишкеи нахохленные. При виде топора у полнотелого председателя седеющие кудри задыбились.
«Настеха, варначяка, ты чего это вытворяешь? В тюрьму захотела?».
«Товарищ Фефелов, дорогой, простите дуру-бабу, это у ей от переживаний умишко повредился. Пройдемте в правление, товарищ Фефелов, мы там все вопросы решим».
Фефелов вроде хотел поупрямиться, но Данила настойчив.
