Они в детстве иногда играли рядом с шахтой. Зимой задрыгнут и идут в комбинат, тая надежду помыться в мойке. Выбирали время между сменами, мойка пуста, мойщица вымыла полы и отдыхает, под настроение пускали пацанов. Сложишь одежонку в уголке на лавку, шлепанцы самодельные резиновые неудобно выбирать из полной их ванны, босиком в помывочную; нажмешь ногой педаль на полу и горячая вода пеленает в блаженство костлявое мальчишечье тельце. Сжатые кулаки уперты под подбородок, локти расставлены углом, баюкающий шепот струй – нега и покой. Такими минутками счастья и полна, и прекрасна жизнь мальчишки. И пусть за стеной комбината темно и мороз, потом все это не страшно.
– Пашка, затопчешь.
– Прости, Галя, не заметил.
– Что, задумался так сильно?
– Да, наверное.
– О чем это, если не секрет.
– О борьбе свободолюбивых народов Африки с мировым империализмом.
– Все шутишь. Ты за авансом?
– Хотелось бы получить, если его не перечислили в Фонд борьбы против, все того же, будь он неладен, империализма.
– Не перечислили, но и не привезли, завтра получишь.
– Завтра лучше, чем вчера.
– Как жизнь женатая, Паша?
– Слезы счастья не высыхают на моих щеках с момента женитьбы.
– Ну-ну, как бросит тебя жена, приходи, утру слезы не счастья, а горя.
– Запишем на скрижали памяти.
– Баламут ты, Пашка. Ну, пока.
– Пока, пока сердца для счастья живы.
Галя в соседнем бараке проживала все детство, тоже без отца, матери приятельствовали. Приехал раз из Томска, а она цветочком распустившимся предстала неожиданно и к нему с симпатией. Был момент – они одни, выпили, на коечку ее уронил, слюной истек до обезвоживания организма, а не далась, женись, говорит, потом вся твоя. Остыл Паша, уехал, не видел долго. Встретились здесь, на шахте, она в ламповой работает, замужем побывала и вернулась в девичество, не унывает, мила, пышна и улыбчива. Можно заглянуть на огонек, чует, что отпора, как тогда, не будет, а стоит ли?
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Наряд проводил сам начальник проходческого участка Котов. Видно, из шахты вышел, в рабочем. Челюсть нижняя монолитом базальтовым украшает лицо. Суров мужик, строг, но кто пашет, тех уважает и ценит.
Звено его все на месте, сидят рядышком. Леха Столяров, мужик за тридцать, одутловатый, в постоянной щетине, рядом бригадир Иван Лукич Крутилин, ему поболе сорока, всю трудовую жизнь в шахте, широкоскул, седоват и с шарфом из натуральной, собственнорощенной шерсти. Когда Пашка его первый раз увидел, так и подумал, что это шарф на шее, какого- то странного цвета. В мойке разглядел: тело у бригадира мускулисто и волосато в меру (чью, какую), а верх груди и шея заросли такими дебрями до линии скул, выше брито, а вот ниже густые завитки серого цвета слились в джунгли, шарф же он никогда не носил, значит, своя шерстина грела хорошо.
