Пета сидит через сиденье от остальных, все еще диковатится, но уже сидит, а то ведь стоял столько нарядов.
– Зотов, чего встал столбом? Может, тоже отбил филейную часть? Садись, наряд уже начался.
Мужики залыбились, но в меру, негоже обижать человека зазря. Да никто толком и не знает, кроме их звена, что случилось с Петром Камсатовым, по кличке Пета, а они не болтают. Начальник говорил о плане, метрах – рутина. Закругляется, пора на смену. Мойка в другом крыле здания. В чистом отделении скидаешь одежду, на плечики вешаешь рубашку, брюки и прочее нижнее, в родильном виде шествуешь в рабочее. Паша посматривал по сторонам, где Пета, вон он, красавец. Худой, но жилистый, изрисован татуировками. Сикстинская капелла во фресках, хоть на ягодицах нету и они уже нормального почти цвета. И в мыслях у Павла нет злорадства, он просто наблюдал, как постепенно заживали огромные багровые блины на седалищных половинках у Петы, синели, темнели, уменьшались. На больничный тот не пошел, а и действительно трудно объяснить знающему врачу происхождение таких необычных синяков правдоподобно. Пета мужественно переносил боли и неудобства своей травмы.
«Когда же я рубашку отнесу домой и постираю». Неприятно надевать высохшую, но ставшую хрусткой от потовой соли и с белыми ее узорами на ткани. Сапоги у Павла кирзовые, большинство носят резиновые, привык с детства к кирзе, в стройотряде даже спали в них, когда августовская погода в Стрежевом подарила кусучих белых мух с неба, а печек в десятиместных польских палатках не предусмотрели. Промокают ноги в кирзачах, зато потом ревматизм не искрутит их, к тому же меньше шансов остаться без сапог, шахтеры чаще всего взаимообразят друг у друга хорошие резиновые обутки и подкасники.
Оделся, обулся, получил самоспасатель – цилиндр с ладонь в округе и почти в локоть длины, на ремне, светильник, аккумулятор к нему на брючный ремень за спину, фонарь со шнуровым кабелем закрепил на каску, залил во фляжку горячего чаю, ну, с Богом, славяне.
Из комбината выходишь, по ступенькам вниз, и рядом, сигарету только выкуришь, руддвор, кстати, надо спрятать парочку сигареток, в бумажку завернутых в расщелину кирпичной стены двора. У них не в шахте даже, в руддворе закуришь – посадить могут, шахта сверхкатегорийная по взрывоопасности. Смену отпашешь, выедешь на гора, как сладко затянуться заныченной сигаретой, до головы кружения.
В рудном дворе темновато и днем, к стволу рельсы подходят, последний пролет, метра три до решетчатой дверцы, ограждающей ствол, вздыблен градусов на двадцать пять. Пока клеть не поднимется и не зафиксируется концевым выключателем, подойти к стволу нельзя. Так было не всегда, года за два до нынешнего дня проще все делалось и опаснее. Зима, в руддворе порыв паровой трубы, паро- морозный настой заполнил подход к клети, бригады идут на смену. Первый открывает дверцу…ушел в ствол, второй за ним, третьего следующий, почуяв неладное, ухватил за фуфайку. Так двое и полетели полкилометра вниз, упали кусками отбитого мяса на крышу находящейся внизу клети. Только после того страшного случая и задыбили рельсы перед стволом. Извечная наша безалаберность.
