Откуда гром зимой, морозным вечером на берегу Томи? У него стынут от холода зрачки и Ленка, длинными, выдыхательными «хо-о» отогревает их. Вдали плавящимися квадратиками окон обозначилась общежитская девятиэтажка. Не может он сейчас греметь, не сезон. А гремит, и треск невидимых молний рвет замороженный воздух. Сон сдался только когда глухо застукало прямо возле уха. Каску он снял, в ней неудобно лежать, шарил со сна в темноте, нащупал, выдернул фонарь из зацепа, включил и направил туда, к завалу, понимая уже, что скверное событие произошло. Свет вяз в кисее пыли густоты похлебки, но он увидел: вагонетка, у которой хотел лечь, засыпана почти вся.
– Сыпанул еще купол, а где мужики, неужели спят крепче меня, ничего не слышат?
Надел каску на тонкий подкасник из маминого чулка, встал, вставил свет на место и пошел за погрузочную машину, туда, где должны находиться товарищи. Огибал машину со своей стороны и сразу увидел – нет никого, доски лежат, курток нет, фляжка прислонена к борту, в чехле, Лукича. Сознание не могло принять мысль, отшвыривало страшную, а та нагло лезла в мозг.
– Они там, пошли пробивать завал, и их засыпало.
Пету нашел первого, лежал он головой вниз и к забою, фонарь, может, и светил, но вниз, не видать. Щелкнуло и включилось в мозгу Павла нечто неподвластное ему в тот момент, жесткое, рациональное, давящее эмоции. Не поверилось бы ему в другой ситуации, ему, не могущему поднять топор на курицу для ради пропитания, что он будет спокойно стягивать руками и заматывать бинтом Петино расползшееся, как от полосующего удара опасной бритвой, мясо, под которым видна поврежденная белая- белая на сером и черном с кровавым подмесом кость, на бедре пониже ягодицы. А будет, и давить ему безжалостно спину коленом и материть, а потом разорвет его брючину толстого шахтерского материала до ремня и наложит жгут из своей распущенной на лоскуты рубахи в дезинфицирующих разводах соли.
Ты же цепкий и жилистый, Пашенька, ну давай, давай, тащи Леху, а сначала выгреби его пальцами из кучи породы, тащи, я кому говорю, да не лопнут твои жилы на шее. Они же не лопнули, когда ты, соблазнившись карликовой кедрушечкой, ступил на зеленую яркую полянку и повис в бездне трясины, а пока Генка с Бобом склоняли к тебе гибкую березку, она, коварная, утащила твои ноги уже повыше колен и пришлось тебе, накрутив на запястья зеленые ветви, спасать свою жизнь до крови из- под веток, до страшных узлов вен на шее, но не лопнули узлы, спас жизнь, а кеды зашнурованные остались ей, жуткой, на память или на закуску вместо обеда.
Тащил он Леху, с левой его рукой, в локтевом сгибе намертво прижатой к разбитому лицу. А с Лукичом что? Подумаешь, прижало к борту здоровым куском породы, жив ведь, хоть и залито лицо кровью, а каска старого образца, как черепаший панцирь, но положе и с волнистой пелеринкой вкруговую, цела, треснула повдоль и фонарь разбит. А ты что, зазря три месяца на Севере кидал мешки с цементом и бетон мешал? Не осилил руками, ломик для чего, только аккуратно, не повреди Лукича, отвалил глыбу, уже радость, туда же Лукича, за машину, к забою.
