Лена дома, лежала на диване в джинсах, в руках толстенный и большущий том словаря Даля, дополнительный. Красиво оформленный и с цветными картинками.
— А че дома, не гуляешь?
— Не хочу.
— Ты же к подружке собиралась вроде?
— А, разругались. Пагор, а че компьютер не работает?
— Работает, просто надо включить, и за интернет заплатить.
— Я попозже схожу к Наталье Ивановне, позанимаемся с компьютером.
— Ну сходи. Ну как, интересно, — он кивнул головой на книгу.
— Да, очень, тут такие сведенья, я о многом даже не слыхала. У меня, кстати, тут вопросы некоторые возникли, объяснишь?
— Щас, покурю и мы займемся ими.
Стыдоба запершила в горле у Пахомыча вечером восьмого мая, подпаливала нездоровой пятнистой краснотой углы скул, когда он, вроде, между прочим сказал Ленке, что завтра утром ему надо навестить старого товарища, помянуть своих отцов, фронтовиков, так что ждать его надо после обеда.
Грех как липучка для мух, к нему обязательно липнут другие грехи. Вот он уже докатился до сознательной, продуманной лжи. Смотрит в ясные глаза Лены и лжет, пряча под ложью гнусный порок. Перед сном он горячо молился, просил Бога отвратить его от греха, но чувствовал, что не до конца искренен. Пытался настроить себя на отвращение к собственным поступкам.
Катя пришла в сон, манила, манила.
* * *
Она обживала отцову квартиру, уже и шторы на окне висят, чисто, прибрано. Открыла и сразу у порога прильнула к нему, они поцеловались, как супруги после разлуки. Он это отметил, потому что утром тоже пытался сломить себя, и в магазине, куда зашел за тортом и вином, ломал, ломал, да не сломал, грех скользок и увертлив, через колено не сломаешь, его надо ломать молитвой – плачем и постом, это ему ведомо, но покуда непосильно.
И на кухне уютно, чувствуется женская рука, салат из парниковых огурцов и помидоров на столе, жареная рыба в сковороде на печке.
Егор ополоснул руки, открыл бутылку, наполнил фужеры.
— Давай, Катя, выпьем в этот великий день за нашу Победу и за всех тех, кто приближал ее на фронте и в тылу.
