Фужеры издали глуховатый звон, выпили. Вино оказалось недурное на вкус, он пару раз ткнул вилкой в салат, потом достал сигареты и с удовольствием затянулся. Хмель легонько взбаламутил голову и он уже смотрел на Катю страстным взглядом. А она ела салат и иногда взглядывала на него с какой-то стремящейся высказаться мыслью. Спросила: «Почему не ешь?» Егор приподнял плечи: «Пока не голоден».
— А, может, не вкусно?
— Да нет, вкусно, успею, поем.
— Рыбу ставить?
— Попозже.
— Ну тогда наливай еще.
Налил по половинке фужера.
Катя подняла свой.
— Щас за што выпьем?
— За погибших на войне.
Опять выпили, Егор снова потыкал вилкой. Катя не стала закусывать, она встала, подошла к подоконнику, закурила, смотрела в окно.
— Скажи, Егор, а как ты на самом деле относишься к Победе?
Он вскинул брови и повернулся к ее спине озадаченно.
— Што значит на самом деле?
Катя говорила в окно, скорее всего, чувствовала себя неловко, но почему-то же задала такой вопрос.
— Я понимаю – патриотизм, многолетняя привычка чувствовать себя победителями, национальная гордость и все такое. Но живем-то мы в сто раз хуже побежденных. По телевизору вон какие солидные люди говорят, што мы потеряли в войне во много раз больше, чем немцы. Говорят, што Ленинград надо было сдать, а то сколько народу зазря погибло. Как это все понять?
Гнев – сквернейший помощник в спорах, но как ему не взвиться после таких слов? Единственно, от чего смог удержаться Егор Пахомыч, это от удара кулаком по столу. Он занес его, но великим усилием сдержался, тихо опустил кулак на стол и вдавил его в клеенку с такой силой, что хилое изделие издало протяжный треск, как писк боли.
— Та-а-а-к! Крепко же вбили в ваши пустые головенки эти подлые мысли.
Катя быстро повернулась к нему, в ее глазах тоже брызги гнева.
— Сразу пустые!? А ваши полные почему молчат, а?
Точно ударила, гневом тут ничего не добиться
— А кто же сейчас предоставит эфир патриоту? Там сплошь либерасты-западники. Они за деньги иностранные че хошь оплюют и обгадят. Ты спросила, как я на самом деле отношусь к Победе? Я тебе отвечу. Как к величайшему подвигу советского народа, самому великому за всю историю человечества. Я это твердо знаю, потому што отец мой, Пахом Данилович рассказывал мне все без утайки. Бывало, примет на грудь грамм триста денатурата, посадит меня рядом и говорит: «Сына, слушай меня, пока я пьяный, я тебе честно расскажу, што такое война, штобы ты знал, как мы воевали, как Родину защищали. Никто тебе такого больше не расскажет». Там много было плохого, грязного, но великого неизмеримо больше.
