Возможно что-то в его словах ей показалось подозрительным, но она кинула на него какой-то странно-тревожный взгляд, поискала что-то в его глазах, но быстро отвела свои глаза, покорно положила пульт на подлокотник кресла за изголовьем дивана.
— Ну, хорошо, я щас.
Вышла, причем, торопливо, даже ускоряясь, словно боясь не успеть, или передумать. Пахомыч подумал, что она пошла в туалет перед сном, но звука открываемой двери не услышал, зато услышал стук на кухне, потом побрякало. Он повернул голову к входящей девочке и сразу заметил прижатую к боку, чуть за спину, правую руку, но не придал этому значения, мало ли кто как руки прижимает. Он вспомнил, что хотел достать наволочку на подушечку, встал и шагнул к комоду.
За спиной сначала глухо стукнуло, а через секунды с треньканьем побрякало.
Обернувшийся Пахомыч увидел лежащую на ковре вилку из нержавеющей стали и нагибающуюся к ней Лену.
Он вначале ничего не понял.
_ Вилка? Откуда она?
Ленка поднялась, так и не взяв кухонный прибор, смотрела глазами собаки, ожидающей удара и готовой защищаться — со страхом и злым отчаяньем.
— А ты зачем меня укладываешь побыстрее в постель, чтобы приставать ко мне?!!
«Приставать? Приставать!»
Он вспомнил, потому что тогда и там, далеко-далеко, тоже было это слово и тогда оно тоже обожгло своей обидной неправдой.
Горячий пот мгновенно выступил на лбу, потек в глаза, их защипало и в них потемнело. Пахомыч зашарил беспорядочно вокруг себя руками, он боялся свалиться и искал опору. Все же удержался, шагнул куда-то и нащупал рукой гладкое дерево. А подскочившая Ленка трясла его за плечо, не думая, что так можно помочь ему только упасть.
— Пахомыч, миленький, тебе плохо? Прости меня, Пахомыч, дура я, дура конченая. Я щас водички тебе принесу, я мигом.
Старые пластмассовые шлепанцы шуршали по ковру, как резина по асфальту.
Она принесла воду в бокале, они сидели на диване, в глазах у Пахомыча прояснялось, зато саднина вошла в сердце неотпускаемо.
— Пахомыч, ты прости меня, я не хотела тебя обидеть.
— Да ниче, ниче, ложись давай, я тоже пойду на покой.
Он сидел, наклонившись корпусом и головой, согнутые руки локтями опирались на колени, а она норовила заглянуть ему в лицо, привстала с дивана и все наклонялась и склонялась, чуть не до самого пола, несоразмерная телу ночнушка изрядно оттопырилась, так что при желании можно было полнообъемно видеть те фигушки, за неприкасаемость которых она была готова применить кухонное орудие, но никто этого не заметил.
