На удивление всем, сладилось у Тани с Ильей и где-то через месяцок, уж лето царствовало в природе, он приехал помочь Илье перевезти кое-какие вещи к Татьяне, живущей в двухкомнатной квартире. Очень не хотелось Егору туда идти, он боялся воспоминаний, но Илья чуть не слезно упрашивал его помочь, больше никто не согласился, все заняты в летний субботний день.
Илья ему рассказывал слышанное от знакомых, что тогда дальше было с Кузей. Он при падении сломал ногу, высота вроде и небольшая, да Кузя не десантник. Но все же доскакал в горячке и гонимый страхом до соседнего дома, оттуда его и увезли на «Скорой» в больницу, а из нее он в гипсу сбежал через несколько дней. Всем своим собутыльникам горе-парашютист гордо объяснял, что сбежал от ментов.
Милиция-то его, как раз, и не искала, никто уголовное дело по факту доведения до самоубийства не возбуждал – мораль уже начинали топтать.
Илья заказал такси на двенадцать, а Егора просил приехать к одиннадцати, чтобы успеть собрать и вынести вещи к подъезду.
С учащенным сердцебиением подходил Егор к подъезду, а когда поднялся на площадку второго этажа, сердце уже колошматило по грудине разносно.
«Зачем я сюда приехал, зачем? Вот здесь мы стояли… Стоп. Нельзя вспоминать, так и до инфаркта не далеко. Сколько времени? Полдвенадцатого, ладно, вынесу ему барахло его и сразу уйду».
Дверь комнаты Ильи, оттуда голоса, открыл, стол с бутылкой водки и какой-то закуской, на койке Илья, а на стуле в дальнем торце … Зинка.
Она не удивилась, откровенно обрадовалась, это было заметно, как и то, что она ждала, потому что сразу поднялась и пошла навстречу. Лагерь не украсил ее, яркая медь волос, сейчас коротко постриженных, притухла, веснушки потемнели, от этого и лицо стало темным, морщины легли крупной сетью у глаз и носа, но игривости в ней не убавилось.
— Его-о-о-р! Как я рада тебя видеть!
Подошла совсем вплотную, верхние пуговки легкомысленной по расцветке кофточки готовно расстегнуты, от нее резко пахнуло женской разогретой плотью.
— Я тебя, между прочим, часто вспоминала, даже во сне видела.
Без гнева, просто осуждая и взывая к ее материнской любви.
— А ты дочку свою убитую, Юленьку, не вспоминала?
Ждал слез горя или хотя бы мимолетно скользнувшей тени печали в ответ? Увидел злой оскал, состроенный из сморщенного носа и приоткрытых углом губы зубов, как у угрожающей волчицы.
— Ну-ну, убитую! Доигралась, сама в петлю залезла. Мне Кузя писал, как она тут под всех стелилась, сифак заработала и его наградила.
