— Это дочка моего старого товарища, и я дал ей взаймы. А тебе че, жалко?
— Мне-то че жалеть, твои мани-мани. Просто смотрю я на тебя и удивляюсь, вроде старый, а дурной, щас все стараются взять, а не давать, так можно и без штанов остаться.
Пришлось остановиться, на ходу не отвечают на столь серьезные вопросы.
— Ты эти волчьи законы забудь, я по ним не живу и жить никогда не буду. Я пытаюсь жить по законам христианским: помогать ближнему, защищать слабого, поднимать упавшего, я и тебя так буду учить жить. Если тебе это неприемлемо, то не приживешься ты у меня.
Он и еще бы говорил на эту очень важную тему, но ее вид встревожил, нездоровый румянец в подглазьях и бисер пота на носу.
«Ох, не расхворалась бы после вчерашнего, да и седня ножонки, видать, подмочила».
— Лен, ты как себя чувствуешь?
— Да нормально, токо пить сильно охота.
Как только зашли домой, он сразу позвонил Наташе и попросил прийти помочь ему.
Не обманули Пахомыча плохие предчувствия – градусник фиксировал рост температуры и остановить ее удалось только около отметки тридцать девять. Пахомыч было запаниковал, рвался вызывать «Скорую», но Наташа твердо взяла руководство на себя.
К вечеру Лена уснула, напоенная лекарством, молоком с медом и натертая спиртом на сиреневом цвету. Обновки даже не распаковали.
Они сидели на кухне, ужинали, скорее, ужинала Наташа, а Егор лишь поел салат из огурцов.
Уже доел, собрался закурить и только тут вспомнил, что завтра Пасха.
— Наташ, я совсем забыл, завтра же самый большой христианский праздник, Пасха. Если тебе не трудно, покрась яйца, вон под стулом коробка с луком, там шелуха есть.
Наташа убирала со стола, глянула на него смешливо.
— Эх, ты, христианин, про праздник свой забыл.
— Да с этой болезнью, правда, совсем из виду выпустил. Но, ниче, успеем же.
Потом он закурил, приотворив окно и смотрел как она сноровисто все делала.
— Фу, раздымился, как паровоз, ты когда бросишь эту соску, а, Егор?
— Не знаю, пробовал, не получается.
— А надо бы, не парнишка молодой, пора бы научиться руководить своими страстями.
Егор отмахнул рукой к окну нежелающие выходить из помещения витиеватые фигуры из дыма.
— Чувствуется воспитатель человеков.
