Он так громыхнул по столу, что шатнулся чайник в подставке и упала на бок солонка, сыпанув по полировке стола искрястую белую дробь соли.
В наступившей мгновенно испуганной тишине его голос звучал раскатисто.
— Отца я похороню, а ты пошла вон отсюда и штоб ноги твоей здесь больше не было.
Она смотрела на него и не видела, вся была ошеломленная, глаза наполнились не чистой влагой горестных слез, а мутной жидкостью ненависти, весьма вероятно, к себе самой.
— Я кому сказал. Пошла вон отсюда.
Катя не встала, она механически подскочила и так же по-заводному сделала два шага к выходу из кухни, но завод кончался, игрушка ломалась. Она шатнулась, оперлась рукой о косяк, затем вдруг с прежней энергией крутанулась к нему, воздела разведенные, со сжатыми кулаками руки высоко вверх, грязные потеки в подглазьях и на щеках, добавленные к яростной гримасе, делали милое прежде лицо жутковатым.
— Гонишь, да?! Гони. А я все равно все скажу. Это ты такой добренький христосик, тебе зачем-то это надо, а люди мрази. Ой, какие люди мрази! За што я должна их любить?! За то, што меня обрекли на эту унизительную жизнь?! Я должна любить своего мужа, который меня подпоил и трахнул, молодую и глупую? А щас сидит на моей шее, да еще и к соседке нахаживает! А я, я кому нужна с двумя гирями на ногах?! Господи, за што мне такая кара!?
Но крик иссякал, руки упали со взлета, повисли ветками надломленными и сама она садилась мимо колен, падала, задирая зелено-полосатое платье, успела лишь опереться плечом о стену. Но она еще на угасающем порыве дохрипывала наболевшее.
— Мне бы где найти любовника? Возьми меня в любовницы, дядька Егор. Не возьмешь, ты сильно порядочный или прикидываешься таким.
Никогда Егору не доводилось видеть Катюху такой, да и не настолько близко он с ней общался в последние годы, а он считал ее похожей больше на покойную Иришу, многотерпеливую, но и у той иногда бывали кратковременные вспышки. Воистину, душа человеческая – потемки.
Катя уклонила голову меж плеч, всхлипами дышала. Пахомыч присел рядом на кортки, жесткие волосы под его гладящей рукой непокорно вздыбливались.
— Катюша, успокойся, возьми себя в руки.
Она рукавом платья вытирала глаза, скорее, размазывала по щекам, но старалась, подобрала ноги вбок, соединив их в коленях, к ним будто и обращалась.
— Прости меня, дядь Егор, наговорила я тут всякого. Но у меня денег на питание не хватает, не то што на похороны.
