Вася через стол наискось, коробка – пепельница на полдороге между, рука быстро её взяла, полуоборотом с пристуком об стол сыпанула окурки по поверхности и короткий замах окончил движение на русой макушке парнишки. Голова клюнулась вниз поплавком дернутым, Вася рукой её накрыл и матерно покрыл Сергея. «Ты, гаденыш, заглохни, а то я тебе резаком язык выжгу».
«Сергей, ты часом не свихнулся» — наконец подал голос бригадир, Вова Турмасов.
— А если ты ему башку проломил?
— Жестянкой этой? Путь войну не трогает языком поганым.
Голову он тогда Женьке не проломил, шишак лишь вознёсся средь волос. С бригадиром пришлось объясняться без посторонних ушей. Вова настроился воспитывать, и тон взял начальственный.
— Сергей, ты прекращай так себя вести. С Гришей сцепился, Женьку пепельницей шабаркнул, дальше точно резаком глаза кому-нибудь выжжешь. У тебя дома непорядок?
— Вова, дома у меня всё нормально. У нас в стране непорядок. Гришкин сын бандюган, а он готов его оправдать тяжёлыми условиями жизни.
— Да тебе какая разница?
— А тебе нет разницы? Пойми, при желании за деньги можно оправдать любое преступление, что сейчас и делается по всей стране.
— Мне вот лично по барабану, что там по всей стране делается, лишь бы в моей семье всё было хорошо.
— Эх, Вова, Вова, нельзя же быть таким близоруким человеком.
— Ну, ты очень уж дальнозоркий.
— Не очень, но вглядываюсь, а есть люди очень, и были. Давно жил в Англии поэт, Джон Донн, так он сказал: «Не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе».
— Ну и к чему это?
— Колокол звонит, когда человек умирает. Так вот, другой человек слышит звон и в душе радуется, что умер другой, но придёт время и зазвонят по нему. Я думаю мысль выражения в том, чтобы чужую беду своей чувствовать, а тихое, потаённое злорадство звону по кому-то обязательно навлечёт траурные звуки и по твою грешную душу.
— Горазд ты, Серега, умничать.
— Вов, не отгородишься от страны стенами своей квартиры.
— Не накаркай. Да ладно, хрен с ним, с твоим «доном», а Васю, зачем по башке лупанул. Он так, безобидно молотит языком?
— Ничего себе безобидно! Ты представляешь, он, значит, считает, что в Войну нашим надо было поголовно сдаваться и тогда мы жили бы сейчас припеваючи.
— Я вот замечал, разговоры о войне ты воспринимаешь болезненно. Почему, тебя тогда не было и столько лет прошло?
— Я родился через семь лет после войны, ты вообще через пять. Она, тогда, убитая физически, продолжала жить в сознании людей, в памяти, в снах. Она была в воздухе тех лет.
