На последней фразе вспомнил мужа Жени и пожалел о рассказанном.
— Ну што мы все о грехах, давай о чем-нибудь о хорошем.
Щекот губ ресницами, шопотный крик страсти, из тени разметанных волос мерцанье глаз, биение сердца в сосце – греховное пиршество плоти, пагубное и необоримое влечение полов.
Разомлел мужик в истоме, полежать бы, в себя прийти, а женщина уж сбросила негу и в сборах вся.
— Женечка, давай побудем чуток.
— Нет, Толечка, домой мне надобно, с дочкой позаниматься должна, да и прочие дела.
Пришлось Толечке сбрасывать сомлелость, встрепенываться.
— Погоди тогда, я в погреб щас слазю.
— Зачем это?
— Надо, я быстро.
Когда он поднял из квадратного люка и поставил на пол большую раздутую сумку, жестянно позвякивающую, она сразу сообразила.
— Это ты мне?
— Да, тебе.
— Не надо, я не возьму.
Ей он так впервые ответил – грубо, непреклонно.
— Я сказал, возьмешь и точка. Это твоей дочери, ей надо хорошо питаться, чтобы поправиться.
И она первый раз так жалко улыбнулась – не разжав губ, а чуть искривив раздвигом и подрожав углами.
— Спасибо, Толя, за сострадание. Слезы набегали в голос, не желая их набега, перевела разговор.
— Но как я дотащу такую тяжесть? Чем ты набил сумку?
— А, тушенка, старые запасы.
До этого Толя стоял на лестнице по пояс в люке, теперь поднялся и стал, наклонившись, ладонью отряхивать брюки.
Ласковые руки объяли ладонями склоненную голову, он поднимал ее с ними вместе, поднялся вровень с женскими глазами, а в них хрустальная, перебегшая из голоса, дробящая свет ламп закипь слезная.
— Почему мы не встретились с тобой восемь лет назад, почему?
Тени бушевавших внутри чувств сменялись на близком лице.
Она ломала непрошеные слезы, не хотела дать им пролиться, даже покусала нижнюю губу зубами. Сломала, сняла руки с его макушки и коснулась щек.
— У тебя валики поперек скул выпрыгивают, смешные такие.
Она улыбнулась, а он и не заметил, что стискивает зубы.
