— Это ты когда успел, Вань?
— Да я как-то приехал из Талтана, в воскресенье, ну и заскочил сюда, время было. Вот ее встретил, договорились в кусты сходить, у меня была сотня бумажкой, она говорит: «Давай сбегаю, разменяю», ну и меняет до сих пор.
— Ваня, да это та самая Танечка, которую мы с тобой когда-то искали, помнишь, я про нее рассказывал?
— Вот эта чухонка и есть та Таня?
— Она такая стала, я сам ее с трудом узнал. Ну здравствуй, Таня.
Грязная рука цепляла за плечами капюшон, закрыться хотела.
— Не знаю я вас и никакую сотню не брала.
— Да ладно, хрен с ней, с сотней, но мне она не нужна, ты будешь ее брать?
— Ты че, Вань, под дулом автомата не возьму.
— Ну тогда берем одну на двоих и погнали?
— Ладно, садись, красавица.
Они уже сидели, подбежала Таня, схватилась за ручку двери, не давала Ивану закрыть дверцу, и припадала, присаживалась.
— Мужики, Толя, возьмите меня, я отработаю, я вам все обсосу.
Иван тянул дверцу на себя.
— Да иди ты со своим сосаньем.
— Ну вы же люди-и…ы – ы …
Близко к звериному вою.
— Дайте мне на дозу заработать … ы – ы …
Иван перетянул, захлопнул дверцу и опустил фиксатор.
— В натуре конченая. Поехали.
А она ногтями скребла по стеклу и близко ее безумно перекореженное лицо.
Свербящий звук резал нервы.
— Толян, поехали, а то я выйду и зашибу ее.
Толя в зеркало заднего вида видел Таню, некрасиво раскоряченную и сидящую на асфальте, она била кулаками по мокро-стекловидному покрытию дороги.
И донеслось (иль послышалось?)
— Подохну без дозы, вы, мрази, виноваты будете. И штоб твоя дочь, сука Толян, тоже шлюхой и наркоманкой стала, тогда помучишься.
Печально на сердце у Анатолия.
— Такая девка красивая была, сама себя сгубила. Тебя как зовут, подруга?
— Любка.
— Ты ее давно знаешь?
— С неделю. Прибилась ко мне, она бродяжка, где ночует, не знаю. Да ее редко берут, видно же, што наркоманка.
— А ты не балуешься?
— Че я, дура! У нас это не водится.
— Где это у вас?
— В деревне.
— А с мужиками совокупляться водится?
В зеркало видно широкую угрястую и румяную улыбину.
