— А минет – это што?
Смешок пробежал рябью.
— Ты правда не знаешь или дуркуешь?
— Раз спрашиваю, значит, не знаю.
— В рот они берут.
В Серегиных глазах удивленное непонимание.
— Каво берут?
Смеяться больше никому не хотелось, Ленке становилось, видимо, не по себе от создавшейся ситуации, неуютность от вопроса спрятала в грубость.
— Дурак ты. То, што у тебя в трусах имеется, то и берут. Больше вопросов нет?
Потух парнишонка, сел обочь стола и голоса больше не подавал, тем более что вышедшая вскоре Наташка выразительно покрутила пальцем у виска, смотря при этом на него.
* * *
Анатолий рассматривал тело раздевающейся Вики.
— Ты че меня так разглядываешь?
Ты куда колешься?
— Прям щас тебе показать?
— Не, просто интересно, я не замечал следов.
— Есть места, тебе незачем знать, не увидал и хорошо.
— Интересно все же.
— Отвяжись, лучше ложись давай.
. . . Жарковато в парной.
— Вик, одевайся, изжаримся тут.
— У меня расслабуха, я кайфую, бляхина муха.
— Ну полежи тогда.
— Опять што-ли, я уже лизала.
Совместно дышать и смеяться в жаре трудно, Толя поперхнулся, но кашлять и смеяться ничуть не лучше.
— Ну, дуреха так дуреха. Я говорю полежи на полке, но недолго, а тебе бы все лизать.
— Ниче, лизать тоже приятно. Толь, у меня ровно через три недели день рождения, я тебя приглашаю и родители очень хотят с тобой познакомиться, я им столько о тебе говорила.
— Тебе сколько, девятнадцать?
Удивление у ней выразилось круглой формы открытым ртом, глаза такие же.
— Сколько, сколько!?
— Я же не знаю точно, восемнадцать?
— Я тебе рази не говорила?
Беспокойство заворочалось.
— Нет, а сколько?
— Пятнадцать мне будет.
Ни палочек, ни барабанов, полковой командир не показался, омертвение всего внутри.
Сел на решетчато-деревянный настил пола, не вдев ногу в штанину.
— Толь, ты че? Тебе плохо?
— Да, мне очень и очень плохо.
— От жары, поди, выйди тогда.
— Не от жары, Вика, а от того, што я стал педофилом.
— Кем ты стал?
