– Это вопрос или бред старой слепой кобылы? Я? Порезал? Милейший ты бредишь или… — Кулак вбил в живот слова продолжения и воздух вдогонку с длинным всхлюпом втянулся, переломился Павел и в согнутого беспорядочными очередями полетели удары двух, потом четырех рук, снизу в лицо и сбоку по телу. Мир зарыскал по курсу глаз, резко сместился и пол въехал в лицо – упал Пашка. Он силился свернуться калачиком, прикрыть руками бока и голову, не получалось под пинками. Одна мысль, вялая,вякала тоскливо-однотонно: «Запинают, сволочи, совсем запинают».
Провалился на миг или минуту, потом тишина без пинков, в ушах гул армады бомбардировщиков, сквозь просочилось:
– Вставай, падла, иди умойся.
Никогда Пашку так не били, непривычно, трудно вставать. Коренастый брат хватко взял под руку.
– Пойдем в туалет.
– Э, Серега, все, будя, не трогай его больше.
Ноги – робкие былинки норовят подломиться, а кровь неожиданно черная на блестящей коричневости болоньевой куртки. Дверь из кабинета и в протяге руки напротив другая, Серега открыл ее, туалет.
– Иди.
Павел шагнул, удар сзади и справа в ухо оглушил и швырнул голову к косяку, об него еще приложился и сложился вниз. Вроде внутри радиопомех голос лейтенантика.
– Серега, урод, я же сказал не трогать. Изуродуешь парня, сам под суд пойдешь. – И сердобольность так и поперла из молодого офицера. Он сам, своим носовым платком, смачиваемым под краном, оттирал кровь с Пашиного лица, особо разбитые места вообще воздушными прикосновениями. Потом куртку отмыл, привел в кабинет, Серега отбыл, отстрелявшись, поднял Пашкину черную шляпу, аккуратно надел, достал из его кармана сигареты, вставил одну в распухшие губы, прикурил, право, гувернер при барчуке. Приходил в чувство потихоньку Павел.
«Вроде ничего не сломали, но хлестанули здорово, ребра болят, да башка гудит набатом. Выходит, они думают, что я его порезал, а его все же порезали. Но кто? Может, после нас он еще кого-нибудь хотел привести в ментовку? А как адрес наш узнали? Игорь вложил? Так он ни улицы, ни дома не знает. Надо у Сашки спросить. Часы хоть не разбили, полчетвертого утра».
Зашел полный старлей в шинели, он сопровождал их дорогой.
– У, как ты нехорошо упал, весь разбился. Ну, пошли, красивый ты мой.
Шепеляво получается : «Пороги у вас здесь высокие, запнулся».
Тот в ответ гоготнул басово: «Ай, молодец, красавчик. Пороги и впрямь высокие».
«Интересно, куда сейчас? Может продолжение экзекуции предстоит?»
Нет, на улицу, в тот же преступновозный «газончик» и Сашка снова раньше его приведен, а вот странно, что без видимых членоповреждений».
– Ничево тебя уделали.
