— Зачем. Все сольют свои порции в тазик, из которого пол моем, я его выдраю перед этим. А за это завтра без очереди вымою в камере пол и вечером влажную уборку сделаю. Ну, как?
Разброс мнений.
– Заворот кишок, случаем, не заработаешь?
– Да пусть жрет, коли пузо не терпит.
– Не, я против, сам ухи похлебаю, овес обрыд уже.
– У меня дачка есть, обойдусь, пусть глыкает.
– Да чё мы, в натуре, откармливать его подписались, что ли?
– Паша, ты как думаешь? Славка к нему обращается и бесовато лыбится.
– Я не против, у меня хоть и нет передачки, обойдусь, интересно глянуть, как он такую прорву ухи поместит в себя.
– Ладно, мы ему условие еще одно поставим.
– Какое?
– Счас обрисую. Ну што, парни, обсудили? Как по-решим? Я предлагаю еще одно условие. Если не съест за раз, будет тогда неделю полы драить, без всякой очереди. Пойдет?
Большинству условие понравилось.
– Ну, а ты, Толян, согласен на дополнительное условие?
– Конечно, я же знаю, что съем.
– Дерзай.
Старик Пахомов притопал к столу для всех сюрпризом. С ним в камере мало, кто общался, он нелюдим и не распахивал душу рубахой. Знали, что сидит за свою бабку, по пьяному делу изувечил благоверную. Ночами храпел оглушительно, прямо грозовыми раскатами и ему совали в звучную расхлебенную пасть ухо шапки, смоченной в унитазе. За несколько лечебных процедур был достигнут результат – храп глох в зародыше, на первом распевном аккорде.
В камере никто не доминировал над остальной массой, никто явно и не пытался стать лидером, Славка делал неясные движения на этом поприще, но мелковат оказался и преступление у него с подельниками подловатым душком попахивало.
Он с двумя друзьями гулял в ресторане, пьяная ссора с равной по количеству компанией, драка на улице, из противостоящей троицы один упал, вышибленный в отключку. Конец зимы, ранняя темень, драка происходила на мостике, кто-то из ныне сидящих друзей в суматохе перевалил вырубленного через низкие перила мостка, пяти метров падения бедняге хватило для инвалидности. Все трое в несознанке и валят друг на дружку. Тюремный телефон по трубам отопления через кружку как трубку не единожды оповещал желающих послушать все дрязги подельников. Но Славка не унывал, пыжился и тужился. И здесь впереди всех.
– Старик, ты имеешь нам што сказать.
– Стариком будешь ты, когда пятилетку отсидишь на параше. И имеют не што, а кого и за што.
Сейчас Пахомов не был смешон в своем сером полосатеньком костюме, грязной рубашке и раскопыченных зимних ботинках.
– Блатуешь, рухлядь?
– Заглохни. Вы зачем парня под нары толкаете?
– Чё ты плетешь?
– Я же сказал – глохни. А ты, пацанчик, ты соображаешь, на што идешь?
Жрать общаковую пайку из помойного таза? Да за тобой такой шлейф в лагерь потянется, что тебе недолго в целках ходить. Ты за што сидишь?
– За драку с ножом. А ты откуда все знаешь, сидел до этого?
– Да, я сидел, у меня прежняя судимость погашена, потому и пихнули к вам. Так ты хорошо подумал?
– Да не то ты несешь, старый. Я с согласия всей камеры буду есть общековскую уху, а таз и не помойный вовсе, из него только пол моют, а не задницы.
Не внял Толик стороннему голосу разума, зов требующего желудка сильнее, а камере развлекуха из редких. В коридоре шум тележки, кормушка откинула наружу квадратную дверцу подставкой, баландер заученно возвестил: «Ужин».
