Дальнейший разговор не воспроизводим, из коридора, горстями бросаемые, посыпались сочные слова нецензурной брани, Иван ответствовал равноценно, ситуация туго закручивалась. За окошечком иссяк, видно, запас матов и надоело воздействовать словесно, пора переходить к иному методу. Кормушка закрывно хлопнула, зато дверь открывно лязгнула, на пороге солидный возрастом и комплекцией старшина.
– Видно, ты не понимаешь русского (!) языка. Придется тебя поучить пониманию.
В руке миротворно качаются на стальном кольце три ключа, подлиннее каждый мужской ладони.
Иван даже доволен, улыбается.
– Ну, поучи, поучи.
– Дубак в опаске, хотя и хорохорится.
– Пошли на коридор. Сам пойдешь или тебе помочь?
– Это я могу тебе помочь.
Дверь разделила действующих лиц и зрителей и гасила коридорные звуки, только одна громко выкрикнутая фраза докарабкалась через препоны.
– Семен, беги, зови корпусного, да быстрее… твою мать – неясно стуки.
Следующего отворения двери долго ждали в камере, никто не спал, волновались. Иван зашел запыхавшийся, со свежей, уже оплывшей кровью царапиной на левом предплечье и с туфлями в руке.
– Вань, ну как, сильно долбили?
– Нет, это я их не сильно отдолбил. Они вчетвером пытались меня скрутить, пришлось повалять, кулаками не бил, а то еще одно убийство повесят.
Когда Иван уже лег, Паша спросил:
– А зачем тебе понадобилась эта потасовка, кровь разогнать.
– Точно ты сказал, именно кровь разогнать. А с кем еще, как не с дубаками. Я на ихнее сучье племя нагляделся.
– А не боишься суток на десять в карцер угодить?
– Меня, в карцер? Очень трудно это сделать. Они меня знают и помнят, третий раз сюда привозят. Я за годы этапов и следствия УПК изучил лучше любого прокурора, так что спокойно могу с ними бодаться, ну, конечно, без серьезных повреждений.
– А все же, Паша, и среди дубаков есть хорошенькие дубачки. Меня позавчера водили когда к «режиму» там одна такая чудная бабешка повстречалась. Вот ей-ей, освобожусь, найду ее и женюсь. Мне уже тридцать два года, а я еще ни разу не был женат. Я даже имя узнал, Тамара. Точно женюсь на ней.
… А Паша о Ленке не вспоминал, старался не вспоминать. Вообще ни о чем серьезном не хотелось думать, от дум уходил в книги. Плыл, влекомый потоком событий. Иногда лишь, по случаю, фиксировал мысль о том, что он легко прижился в камере, нормально себя чувствует, по воле не скучает. Может, деградируешь ты Паша как личность? Но это в варианте, если личность имеется. А что она такое есть? Биологическое тело с минимальным набором знаний и навыков для выживания или мыслящее существо с душой и … Стоп! Пока читай чужие мысли в книгах и чужие духовные искания, а не ковыряйся в своих, ибо труд сей тяжкий и неблагодарный, до него надо дострадать.
