∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Завтра суд, а сегодня на ужин бигус. Бигус! Сочное слово рисует в воображении недоедающего и блюда эдакое, от чего слюна во рту ключом закипает. А выдали тушеную капусту с выменем, которая кратерно пориста и в пленке слизи, видом отвращает. Но все ели и Пашка немного пожевал, лучше бы хлебом с солью и водичкой притолил голод. Ближе к отбою желудок возвестил о непринятии такой пищи поносом. Вот еще напасть, так напасть, в большом коллективе с одним отхожим местом вдвойне. Прежде чем взойти на бетонный пьедестал за самодельную ширмочку надо громко спросить не принимает ли кто чего вовнутрь и только при отрицательном ответе можно извергать изнутри. Весна кончалась днями, в камере как в жаровне для шашлыков еще и понос. И переживания подступили. Паша уже знал, что судить их будут показательным судом в том самом ДК, на лавочке у которого и началась несчастливая цепь событий.
Все обитатели камеры в данном варианте предрекали раскрутку на полную катушку, значит, возможен реальный срок, лагерь. Он не считает свой проступок преступлением, а проступок не тянет на пару годов зоны. Где общество темным весенним вечером в закоулке окраины городской, чей порядок они нарушали? Надо было барашком идти за этим дурковатым общественником. Вот «мусора» поржали бы над ними и были бы правы. Один представившийся привел трех здоровых вахлаков! В «трезвяк», может и не забрали бы, а штраф точно бы выписали. Он никаких «корочек» не показывал, а назваться можно и Генсеком ООН. Но ты же ударил его, а это карается. И нож твой, хотя ты и не знал о нем в тот вечер. Крути-верти, а преступление все же было и отвечать надо. Все, спать, завтра тяжелый день.
В духоте невентилируемой бетонной коробки, в смраде человеческих испарений плохо засыпается, плохо спится. В шесть утра из динамика «Бамовский» гимн открыл новый день. Завтракать Павел не стал, боялся растревожить желудок, присмиревший за ночь.
– Зотов, с вещами на выход готовьсь.
Одел подаренную вчера Иваном рубашку. Не ожидал такого жеста. Иван пришел в камеру с пузатым сидором, за годы поездок по стране накопил барахла. И вот вчера, только отобедали тем что нарком послал, Паша лежал, курил, Иван подсел в ноги, они спали оба уже на нижнем ярусе, в руках играющая зеленым красивая рубашка.
– На, Паш, померь.
– Да я вообще-то не привык чужие вещи мерять.
– Померь, говорю, она твоя теперь.
– С какого приплоду?
– Пашка, ты давай без этих твоих изощрений. Ты завтра на суд идешь, тем более показательный, должен выглядеть прилично, вот я тебе и дарю ее. Твоя измурзалась вся в камере. На, одень.
– Вань, спасибо, конечно, но, может, не надо. Я и в своей сойду почти за жениха.
– Надо, Паша и память обо мне останется, поди, не увидимся больше. Прими.
Великовата, но самую малость, а отъестся, так и впору будет. А красива до чего – по ярко зеленому материалу, мягко перетекающему в пальцах узоры выдавлены, таких рубашек Павлом не то, что не ношено, но и не видано.
