Губы соединились нерасцепно, дыхание переплелось. Стояли, едины телом, воздухом, желанием. Когда он хотел наклониться, чтобы взять ее на руки, она не отдала губ, приседала вместе с ним и крепче обхватила его шею. Им пришлось разъединить уста только, когда он положил ее на койку. И лег рядом, рука сразу смело потянулась к замку брюк, прежде запретного места, куда никогда ранее даже не пыталась прикоснуться, даже начать движение в этом направлении. Руку остановили, женская сверху накрыла, не запрещающе, а? Очи любимой подсказывают, рука ложится на холмик груди. Прикосновение и ожог, не сон ли, за год знакомства, дружбы, любви впервые. Серые с карим уже настойчиво «Снимай». Из кофточки как из паутинок высвобождал, на пуговицах лифчика руки заходили ходуном, но он справился и с пуговицами, и с пальцами. Не надо было сейчас смотреть в ее глазницы, там не глаза, бешеные водовороты омутов, голова завращалась изнутри.
«Я сойду с ума, надо закрыть эти омуты поцелуями, иначе меня туда утащит».
Свершилось таинство любви. Слез немножко было, много поцелуев, потом Лена в ухо прошептала:
– Я счастлива, Пашуня ты мой. Ты не был груб. Можно, я сейчас посплю чуть-чуть, я сегодня зачет сдавала, рано встала. Накрой меня чем-нибудь.
Он накрыл ее покрывалом, уснула быстро.
С небес снизошла нежность и объяла все, и была во всем.
В приоткрытых губах любимой, в неслышно выдыхаемом, но ощущаемом его прикасающимися губами воздухе, в сомкнутых веках, в белее кожи шрамике за мочкой уха, в трепете оконной занавеси и даже в зуммере одинокого комара.
Такое может стереться навсегда?! Не сотрется. А нужно ли оно ему? Свою долю вины за несложившуюся жизнь он не отрицает. Но и на ней грех, за маму, за то, что не смогла ее принять. Для человека мама превыше всех людей. С ней ребенок связан утробно, кровно, генно, да как угодно, но не-раз-рыв-но. Любови уходят и приходят, мама одна.
Так говорится, а любовь уходить не желает, раздраивает и мутит душу и как ему дальше жить-быть, неизвестно.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Павел резко поднялся с вагонного сидения, бабушка, сидящая напротив, сполошенно вскинула глаза, рот округлением выразил испуг. Сельский аэропорт в сторонке от Ленинска-Кузнецкого. Травяное поле, одноэтажное кирпичное здание и пара «кукурузников», зато в буфете пиво, две бутылки взял, тут же и выпил, вскоре и посадка. До Салтыково лететь, даже глаза не успеешь толком закрыть, не то что подремать. В салоне всего четверо, но почему-то летели долго и сели не там. Пассажиры заспешили к выходу, Паша выглянул, место незнакомое. Летун шел тоже к двери.
– Командир, куда мы прилетели?
Командир произнес мудреное название, оно в ухе поболталось и улетело, не запомнилось.
– Но мне-то надо в Салтыково, я туда билет брал.
– Не переживай, мы сейчас загрузимся, заскочим еще в одно место, а потом подбросим тебя в Салтыково, одного тебя возить накладно очень.
