Свернула прямо как мужик заначку от бабы. Брови у заведующей подтянулись к переносице, читала с губным шевелением про себя, потом вслух:
«В 8.00 явиться к заместителю райвоенкома товарищу Свиридову. Так, понятно, а зачем — непонятно. Ладно, разберемся. Давайте, девоньки, работайте, скоро смену кормить, а у вас картошка не дочищена».
Она вернула Маше повестку, повернулась уходить, что- то вспомнила, опять в разворот пошла.
«Постой-ка, Марья, где-то я слышала краем уха, вроде еще мобилизацию объявили, трудовую. Это что, тебя хотят мобилизовать? Упрут черт- те куда, а в столовой кто работать будет, кормить такую ораву народа? Нет, я тебя отобью, сама пойду к этому Свиридову. Ладно, все, работайте».
«До самого конца рабочей смены тревожные думки бередили душу Марии. В самом слове «мобилизация» слышалась угроза. И правда, могут увезти куда за Урал, оторвут от деревни совсем, от мужа, от всего привычного мира деревенской девчонки. Для нее Россия на запад, за Урал – другая планета, чужая, незнакомая. А деваться некуда — надо, война.
Устала, иссеченная дождем опостылевшим. Толкнула низкую калитку, а в их комнате ситцевые шторки освещены неярко светом, Федор дома.
«Маня, ну где ты ходишь? Я жду, жду. Устала, промокла, раздевайся скорее».
Муж помог разуться, снял мокрую жакетку, отнес к печи сушиться. На столе вареная картошка, к… хлеб и сахар, погребная солонина – ждал, приготовил ужин. Маша благодарна Федору, ему тоже достается. Федор Иванович жилист, вынослив, никогда не на что не жалится, только кожа барабанно оттянула скулы, да тени обложили глазницы.
Сели ужинать, позвали стариков, те стеснительно отказались, отговорились сытостью. И не хотела Маша расстраивать мужа повесткой, а все равно придется, показала. Ей так нужна его поддержка, ободрение. Федор прочитал, молчал, лишь всегдашняя привычка гонять по скулам волны желваков выдавала напряжение.
«Федь, что молчишь. Может увезут меня за Урал».
Она сама себя заводила.
«А ты себе б…ку приведешь, вон сколько баб молодых осталось без мужиков». Федор сосредоточенно дожевывал картофелину, на ее последние слова сверканул запавшими глазами, но промолчал. А рука подрагивала, когда потянулся к подоконнику за кисетом. Сворачивал самокрутку, пустил вонючую струю, все молча, видно, обдумывал, как сказать и что ответить. А у Марии цельнодневное переживание плесканулось слезой.
«Ну, чурбан, чурбан бессловесный».
