Смеркалось, когда приехали в Салтыково. Райотдел, камера, пол. И ночь пришла, самая страшная.
Их избили и испинали сразу трое, капитан в составе троицы активный член. Били связанных, старались не по лицу, потом вышли и выключили свет, нар нет в камере, только пол. Толя зубами развязал Пашкины узлы, потом Паша его руками. Обыскать забыли узников, они сидя курили, а мусора пили, слышно и бульканье, и хруст закуски на зубах, и разговоры. А они о своем говорили и опять пропустили опасный момент, хоть бы легли и изобразили связанный. Свет неожиданно включился, капитан на пороге и обнаружил непорядок. На его крик заскочили еще двое, бить собрались, ну суки позорные, сколько же можно терпеть, держите удар, если можете. Вырвались бы, точно, ярость удваивала силы, да догадливым оказался лейтенантик, которого Паша первым сшиб с ног, он ползком утянулся из камеры, вернулся с пистолетом.
– В угол, гады, в угол, иначе положу вас здесь.
Против дула не попрешь, Толя отпустил капитана, которого душил у стены, Паша опустил кулак, готовый в очередной раз отметиться на лице другого, зажатого в угол летёхи. Потом их под дулами уже трех пистолетов вывели на темный огороженный двор и самый шустрый из мусоров объявил, что их застрелят и оформят, как при попытке к бегству.
Кто бы не поверил, посмотрев на пьяных офицеров, у которых морды в крови, у одного и ухо сочится красным? Они поверили. Когда их вытолкнули во двор, а те встали у порога, пистолеты нацелены, Толян надрывно-бешено заорал:
– Ну, стреляйте, пидоры. Если не убьете, я вас раскручу за издевательства.
Паша молчал, тоска придавила. Свет из-за спин милиционеров, но ухмылку лейтенанта с кровавым ухом можно заметить.
– Смотри-ка, смелые парни, не упали на колени. Ладно, вон сортир, сходите, если уже не обоссали штаны.
Больше не били, но снова связали за спиной, отобрали сигареты, несколько раз за ночь проверяли целость узлов. Утром зашел хмурый капитан, левая щека ярко багряная.
– В общем, так парни, договоримся. Вы молчите о ночной шутке и я кое-что опущу в своих показаниях, а иначе вас и под вышку можно подвести.
Они ночью согласовали свои слова и действия, отвечал Павел, в другой абсолютно интонации.
– Капитан, не пугай, на тебе грехов противо-законных тоже как блох на шавке. Ты в нас стрелял из дома, когда угрозы твоей жизни не было, свидетели найдутся. Ты был пьян и это подтвердят, здесь ночью вы нас связанных пинали. Мы кое-что соображаем и защитить себя сумеем, не сомневайся. Так что без погон ты останешься как минимум. И про вышак не шути так глупо, а сколько дадут, то все наше.
У уходящего Кашкарова хмурости не убавилось.
В «кукурузнике» летели вмести с обычными пассажирами, они пугливо сторонились парней с руками назад и в кожаных путах. Рядом с Пашей, по другую сторону от милиционера, восседала дамочка средних лет с губами до щек накрашенными. Он пытался с ней разговаривать при харе побитой, а она как кобыла на волка скашивала в его сторону синеватый белок глаза. Всего летения минут двадцать, а у летного поля «воронок» заждался. В Крутилинском КПЗ у стола дежурного Павел обратился к оформляющему сержантику.
– Старшой, развяжи, у меня руки стали нечувствительны.
Сержантик глянул и такой перебор каблучных стуков выдал по коридору, прямо чечетка, слышал Паша голос его за углом.
— Дайте нож! Скорее! Там у парня, что привезли сейчас, руки посинели.
Назад дробь каблуков не менее ретивая. Сыромятина ремня ссохлась и стянула кисти, сержант долго резал. Вот это руки! Это не руки, а синие подушки. Вызвали врача, она мазала, растирала и болезненное игольчатое колотье возвестило – оживают конечности. Всего одна ночь в КПЗ и поехал этап на тюрьму. Спираль пружины крутым виражом вздымает следующий виток.
