Так Паша обрел место. Между соседними койками нижнего яруса прошнуровываются связанные и скрученные простыни, сверху матрац, спанье, без простыней, готово.
В камере спокойно, все взаимно вежливы, нет мелкой шушеры, а значит, суеты и нервотрепки. Ни с кем Паша сдруживаться не хотел, он впал в апатию. Постылая жизнь и судьба такая же. Черно кругом, просветов не видно.
С одной стороны – море, с другой горе, с третьей – мох, с четвертых ох. О чем мечтал, к чему стремился, все прахом. Нарисуют в этот раз десятилетку, считай, полжизни в пустую пролетит. Пьянство довело до жизни такой?
Да не алкаш он, вроде. Случайности сошлись в один миг в одной точке? Слабоватое объяснение. Темные силы толкают на дно жизни, дальше к гибели? Ролики за шарики заскочат от раздумок таких. Паша нашел способ спасаться. Здесь режим другой, ночью можно читать, а днем спать. Библиотека тоже неплохая, Паша и перевернул сутки вверх ногами.
Отбой, все на покой, а он ложится головой к проходу, к свету и читает до утреннего гимна. Не всегда даже на прогулки ходил, только баню не пропускал. Тюремную овсяную кашу не мог бы съесть при любом голоде, хлеб тоже оставался, пайки копились сохли на батарее.
Многим не хватало еды, втихую подходили ибо нельзя пайку просить, Паша отдавал; и кашу страждущим дарил.
Возили в Крутилино на следствие, Толяна видел только в «воронке», в КПЗ рассаживали по камерам. Толя заблатовал, приоделся, хвалился, что снял с фраера. Следствие шло в пользу подсудимых. Пожилой усатый следователь даже не упоминал о стрельбе в поселке, о драке в райотделе, не говоря уж о попытке или имитации расстрела. Оставалась потасовка на улице, о сцене в избе тоже никто ни гу-гу. Но все свидетели, оказывается, многие из окон видели, говорят, что подсудимый Зотов не давал драться Матвееву с Кашкаровым и не позволил Матвееву сорвать погон с офицера. Раскормленный, как молодой порось, адвокат с похохотами убеждает Пашу в необоснованности обвинения по статье 191, часть 2, прим. И она на суде отпадет. Новости радовали, можно и чуток повеселеть. Но с непривычки мучило одиночество. Вот те раз, то рвался работать уединенно, то жизнь ночную устроил, а тут одиночество в тягость. Полторы недели один в камере КПЗ. Песни все знакомые перепел, потом лежал, курил, смотрел как от лампочки в выемке, забранной стальными полосами, ломкие расширяющиеся ленты света расходятся паучьими лапами по стенам и двери вниз, до пола.
В тюрьме возвращался к полюбившемуся образу жизни, когда удавалось. Из мелких приятностей был квиточек, предъявленный на подписание, извещающий, что «химия» деньги не зажилила, а перевела на его счет тридцать семь рубчиков с копейками. В отоварке брал только сигареты, экономил, никому не писал, значит, и надеяться не на кого.
