Резонанс от посещения второго отряда получился приличный. Знакомые ребята передавали, что семьи из третьего и из шестого отрядов начали зубы точить на него, и ему следует ждать неприятностей. Последовали, а тем вечером перед самым отбоем к Паше подошел Петя Тартай. В белой нижней рубашке с поддернутыми рукавами, херувимчик, но с фиксой и наколками, Паша, завидя, спрыгнул:
– Петь, у тебя походка разлапистая.
– Какая, какая, походка?
– Пихтовая ветвь, усыпанная частыми мелкими веточками, разлапистая, под ветром колышется тихонько в разные стороны, вот и ты так тиха покачиваешься при ходьбе.
– Тебе стихи надо писать.
– Я писал своей жене, когда дружили.
– А сейчас в разводе?
– Вроде того, не жили последнее время, вместе.
– Ладно, потом об этом. Вот ты мне скажи, вроде ты умный парень, а глупишь по-черному.
– В чем?
– Зачем Молчуна и его пацанов цепляешь? Думаешь, если в детстве дружили, так он тебя пощадит?
– Ничего я не думаю. У меня дядька родной, вся грудь в орденах, изранен весь, по глупости и доверчивости в лагерь попал, умер там. Я не хочу, чтобы всякие дешевки над фронтовиками издевались, пайку отбирали.
– Тут ты, конечно, прав, а Туза зацепил зазря, они тебя подловят где-нибудь, так что, ходи и оглядывайся. — Звонко хохотнул. – Ну, ты артист в натуре, яйца им пообещал всмятку распинать.
– Завелся я капитально из-за деда Осипа. Хороший старик, бабку нечаянно убил и сам теперь мается. Да ну их, Тузов всех, не стоят они разговора. Ты вот мне скажи, ты-то зачем с ними кружишься. Ты же не такой?
Петро смотрел долго.
– Говорят, мы с тобой сильно похожи, только я пониже ростом. Действительно, похожи, только это ты не такой, я тебе уже говорил, а я такой. Я бы не додумался незнакомому старику отдать отоварку, это не по лагерному. А зачем кружусь? Сам не знаю, наверное, острых ощущений ищу.
– Грабить мужиков – это острые ощущения?
Зря, наверное, сказал, Петро напрягся.
– Я их никогда не грабил.
Дальнейшие слова поразили Павла.
– Знаешь, Паша я боюсь освобождения, мне чуть больше года осталось и я боюсь свободы.
– Почему?
– Если я увижу ее с другим, я ее убью, а потом себя. Я ее люблю больше собственной жизни, самую прекрасную блядь на свете.
– Ты чё говоришь-то?
– То и говорю. Мне уже двадцать восемь лет, я с восемнадцати в шахте работаю. Когда мы познакомились, мне было двадцать, а ей семнадцать. Познакомились на танцах, пошел я ее провожать она в своем доме жила, стоим у калитки. Луна из-за тучи вышла, осветила ее, я смотрю, а у ней глаза намокли луной. И я пропал, Паша, целиком и полностью. Сыграли свадьбу через год, хотя мне говорили, что она погуливает. Точно, не девочкой оказалась, простил. Я работал комбайнером, хорошо зарабатывал, купили квартиру кооперативную, дочь родилась. Опять друзья говорили, что видели ее с другим, не верил. Сам застал, в своей постели. Его бы я не тронул, он начал выступать, здоровый бугай, стоит так, с пяточки на носок покачивается, а это для меня, как красная тряпка для быка.
Порезал обоих.
