Потом заехала в мастерскую, слесари наново скрепили, проверили другие соединения. Ее с утра поташнивало и слабость испариной влажнила лицо, продуло, видать. Нечаяла дождаться конца смены. Моряки так ходят в шторм по палубе, как она шла домой. Слава Богу, Федор дома, он сразу заметил хворное состояние жены.
«Маня, ты заболела? Бледная. Давай помогу раздеться».
«Федя, тошнит меня целый день и слабость, я лягу».
Федор раздел жену, уложил, она вроде, задремала. Вскоре и он лег.
А ночью у Маши началась сильная рвота, без пауз, с кровью.
Момент истины настал!
Ах, Федор, Федор Иванович! Рвани ты тогда в деповский медпункт, где круглосуточно дежурят врачи, вызови врача или фельдшера на дом.
Опытный медработник наверняка определил бы причину недомогания и выписал больничный лист. И растаял бы силуэт беды, уж проступающей у порога комнаты, на окраине света лампового. Да разве когда бегали по фельдшерам пахари русские при рвоте ли, аль головной боли? То-то, что не бегали. А тут война, разве можно по пустякам беспокоить лекарей, передюжится, переможется.
Вот потому и сыгралась сцена на бревенчатых стенах комнаты театра теней в жанре в колеблющейся подсветке на треть горящей керосиновой лампы.
Маша свесилась с койки, блюет на пол и стонет. Федор в белых кальсонах, завязки змейками вьются, догоняя, с деревянной лоханкой и тряпкой к ней спешит, в двери заспанные старики …, оба тоже в белом исподнем. Бабка Лукерья быстрее очнулась:
«Дед, ты чего столбом стоишь, беги в чулан, там корзина с травами, неси».
Дед засеменил. «Лучину зажгли, кого впотьмах сыщешь-то?» Федор взбодрил огонь в печи, дед принес траву, бабка сварила отвар, поили Машу насильно, у ней все обратно норовило выплеснуться. Наверное, подействовало снадобье, забылась Маша.
Ночь далеко перешагнула середину, когда угомонились. Только вроде закрыл глаза Федор, а по ним уже и по ушам, по коже заколотил молоточек настырного будильника, насильника снов. Он разбудил и Машу, она мокра потом и обессиленна.
