«Кальсоны, где-то я уже слышал про кальсоны».
Парни ушли, Петя остался.
– Пашка, получается, что я навел на тебя Демона.
– Да, брось ты, Петя, давай не будем мусолить это дело. Мне трудно сквозь зубы говорить. Рано или поздно пришлось бы стыкануться, раз он зуб на меня заточил.
– А я вообще тогда ничего не помню, помню, как в третьем отряде пили и все, провал. Ну и че ты, квитаться будешь?
Через зубной частокол прозвучало еще страшнее:
– Да, если его выпустят в зону, я его завалю.
Петро посумрачнел:
– Зря, Паша. Я думаю, ты сможешь в горячке убить, но потом пропадешь в лагерях, натура у тебя не жиганская. Хочешь, я помогу тебе, выпасем в темном месте и покалечим. Кстати, Молчун ксиву прислал, он же в ШИЗО сидит, пишет, за Демоном косяков немеряно и за все, и за тебя его на нож поставят.
– От Молчуна помощи не хочу. Я должен сам. Его надо только наглухо валить, жив, если останется, он завалит.
– Ладно, выздоравливай, там видно будет.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
«Тварь я дрожащая или право имею? А ведь это Достоевский, возвел вопрос в ранг мировых, вечных проблем, сам Раскольников, как личность не додюживает до такого уровня, он мелок, корыстен, завистлив и псих. А я не псих? Вроде, нет, хотя, хотя может ли быть нормальным человек, замысливший убийство? Не знаю. Нож достану, а как ударить? В спину подло, а смогу ли, увидев глаза? Какие глаза, они в жиру утонули, их взгляд не поймать! Но все же, смогу или нет? А курицу в детстве помнишь? Помню. Мама велела зарубить, я положил ее голову на чурку, она обречено или доверчиво закрыла глаз и я ударил топором с закрытыми своими глазами плохо попал, курица, разбрызгивая кровь, прыгала с надрубленной шеей, а я стоял на коленях у чурбана и плакал с закрытым руками лицом. Не убивец ты, Паша. И, наверное, не смогу потом жить с таким грехом. Но и простить не могу…»
В палате еще двое больных: Федька Мордач, вор-домушник и Степан.
Паша смотрел, как Федька руками таскал из чашки жирные куски свинины, и Пашой отданные тоже, блестели от жира руки, губы, лоснились тугие щеки, слушал чавканье и сытую отрыжку, морщился: «Еще один кишкотряс.»
Степа куда интереснее, как человек. Лет десяток назад его парализовало ниже пояса в результате травмы, передвигается в инвалидной коляске, она с ним и здесь.
И срок заработал в коляске. На свободе у Степана и занятий-то было – выпить во дворе с мужиками и поиграть в шахматы.
Где выпивка, там часто и конфликты.
Кто-то чем-то обидел Степана, памятуя о мощных руках инвалида, не подходил к нему на расстояние досягаемости. Степан настырен, долго ждал, но момент его торжества все же настал и вытек глаз обидчика от удара кулаком. Своими ручищами он мог бы тому неосторожному на язык мужику и голову вырвать из плеч, обошелся глазом, на два года глаз вытянул.
