Первым, значит, полетел в уши бригадников Штильмарк и пошли за ним: любимое с детства «На краю Ойкумены», «Таис Афинская» неожиданно прекрасно слушали, далее Вальтер Скотт, Майн Рид, Купер, Конан Дойл.
Многотомье прочитанных книг в памяти у Павла хорошо сохранилось, желание поделиться большое, а ушей благодарнее где найти.
У кого прочитал Паша о благородных, высокоумных и столь же духовных интеллигентах, в гиблых сталинских лагерях занимательными историями спасающих гаснущую жизнь наградным куском за ублажение грубых ушей блатарей. У Разгона или Шаламова, не важно, может, и оба писали. Здравость обычная подсказывала крамольные мысли о тех духовитых политических. Из теплых кабинетов шагнувшие в сибирскую тайгу, образованные, со связями, после реабилитации они во многом количестве опять вернулись в высокие сферы и буквально целым поголовьем кинулись пачкать бумагу и умилять читающую аудиторию своим благородством во среде и среди хамья, плебеев и животных. И ни одного виноватого среди них не нашлось, все посажены абсолютно, ну совершенно безвинно, десятки тысяч агнцев.
Такого не может быть – вот это точно.
Васька-колхозник, пятеру отбухавший за торбочку колосков, о том не напишет, ему без надобности, да и кто его бы опубликовал.
Паше кусок лишний тоже без необходимости, сам делится, никто под койку пинками не загоняет, а вот когда по отбою только синяя лампочка в секции, мухопролетная тишина при трех десятках открытых ртов и только его голос — цепляет хлеще водки.
…Письмо сел Павел писать маме сразу после работы. Голос такой приятно знакомый, со старческой трещинкой, от входа и громкий.
– Пашуня, ты дома ли?
Вовка Клеммер не совсем довольно сморщил носяру.
– Кент твой явился. И явился, с конвертом в руке.
– Паша, Пашенька, радость-то какая у меня – письмо от сына! Вот, написал.
– Ты читал?
– Да, читал, читал, пяток разов читал. На и ты прочитай, там и про тебя есть.
– Дед, неудобно, я не читаю чужие письма.
Старик задохнулся от возмущения.
– Ты што говоришь? Как это неудобно? Это почему неудобно? Аль не ты ему отписывал, корил его? Вот он и пытает, што это за товарищ у меня такой сердитый. Паша, ты мне как сын таперича.
— Дед Осип, ты не тарахти, обскажи лучше по порядку, расскажи своими словами, как да што, так будет лучше.
Старик обсказывал эмоционально, с ручным махом и быстрым шевелением щетины по лицу.
Сыны и дочь на роственном совете обсудили письмо Павла, признали справедливыми упреки и пишут отцу с просьбой простить их, обещаются даже после Нового года приехать на свиданку.
Павел слушал и наблюдал за дедкой. Счастлив человек, его простили, написали добрые слова, и этого хватило для счастья с таким избытком, что и Пашу объяло.
– Дед Осип, я так рад за тебя. Сейчас у нас начало октября, три месяца не заметишь, как пролетят, и ты обнимешь своих детей. Садись, дедуля, мы сейчас попьем чайку, у нас тут кое-что найдется к чаю.
