Но полной обессиленностью. Тетушка хлопотала около нее, пытаясь покормить, но она шла только воду холодную, из сенок, рвоты больше не было. Под нужду тетка определила ей ту самую лохань, что пугалась ночью от машинных желудочных рычаний. К вечеру полегчало, она стала ждать Федора, он обещал вырваться домой, а пришел Емельяныч, участковый. С ним еще один милиционер. Прогрохотал сапожищами прямо к койке больной.
«Здравствуй, Мария. Ты никак захворала».
«Да вот, Иван Емельяныч, рвало ночью и ослабла совсем, сил никаких нету».
«Ты это, Мария, врача вызывала?»
«Нет, не вызывала».
«Значит бюллетеня у тебя нету?»
«Нету».
Кромсало Емельяныча на куски – родом он тоже из Усть-П… Машу знал соплюхой, с Василием Алексеевичем выхлебал немало «казенки», а долг и закон стеной иной раз вставали меж людьми. Разлад в душе выплыл на полное лицо багровостью, казацкие длинные усы навытяжку спустились ниже подбородка.
«Дела такие, Марья, что если у тебя нету бумаги от врача, то я обязан препроводить тебя в кутузку».
Все же сорвался:
«Вы с Федором своим совсем ума лишились, е…ые придурки, едрит твою в подворотню. Не понимаете, срок тебе впаяют за прогул по военному времени.»
Слуга закона уструнил в нем односельчанина, он оглянулся на милиционера у порога, снизил октаву голоса.
На станции такой ажиотаж был — груз срочный везть, а тракториста нема. Кое- как нашли кого- то. Комендант приказал разобраться и наказать по всей строгости. Сама понимать должна – война.
«Ты встать-то сможешь?»
«Да поди смогу».
«Тогда поднимайся и собирайся. Мухортин, организуй сани, а то не дойдет. Тетка Лукерья, помоги Марье собраться».
Деды стояли на привычном месте, в дверном проеме.
Маша вставала, собиралась, а потом ехала в санях под конвоем отрешенно. Не доходила до угнетенного болезнью сознания вся громадность беды, враз рухнувшей на нее.
Завтра ощутит тот груз, завтра, когда отступит немного хворь, когда опытные сокамерницы в подвале бывшего купеческого дома, приспособленного под маленькое КПЗ, расскажут знающе, сколько ей дадут сроку и что оживает на этапах да пересылках. И когда забьется в дверь обжелезненную полный тоски и любви голос мужа:
«Маня, Манечка, мол, где ты. У, паскуда, расшибу вас, раскатаю. Пустите, дайте повидаться хоть, в гроба, душу мать вашу».
