Загремел затвором охранник: «Мужик, уйди от греха, пальну ведь». Хмельной Федор пёр: (ну стреляй, коли ты зверюга, стреляй, раз не понимаешь, что жену мою посадили по моей вине и я повидать ее хочу».
И лег бы Федор Иванович на снег потоптанный с дыркой во лбу или сел пятилетки на три за попытку нападения на охрану, да есть Господь на небе. Поселок маленький на одном конце пукнешь, на другом носы морщат.
Недалеко был, видать, Емельяныч, подоспел, уговорил вызванного начальника караула не давать делу хода, увел Федора. А уж одна подследственная сказала Маше сочувствующе:
«Все, спекся твой мужик, мотанут ему срок на всю катушку».
Страх за мужа отодвинул тогда все другое в глубины сознания. В камере слышно было, как Иван Емельянович помороженным басом уламывал конвойного начальника, как потом тащил матерящегося Федора. Облегчение разлилось слабостью, а следом истерика заколотила ее голову о стойку нар «да и что же я такая несчастная» и «пропала бедная моя головушка». Излиться до конца причитаниям не позволила бывалая зэчка, воровка- гастролерша. Подошла сгребла Марию за еще не остриженные, до плеч русые волосы.
«Пасть схлопни, п…, без тебя тошно. Другим по червонцу светит, не воют, подбери слюни».
Опытные зэки — прекрасные психологи, зло, грубо, но подействовало успокаивающе, безотказно. Да ведь и крепка крестьянская порода памятью суровой жизни сотен поколений воинов и хлебопашцев и уже через день Мария не дрогнет лицом, когда пожилой … судья в маленькой комнате зачитает приговор:
«Именем Российской … во исполнение Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 … за прогул в военное время приговорить к 4-м года …»
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Заключенная. Ты уже почти привыкла к двухведерной параше, к крикам, дракам сокамерниц, к тюремной баланде. Нет, рано так говорить, это не настоящая еще тюремная, кормили здесь сносно. Впереди настоящая пайка тюремная, военная, здесь захолустье угла медвежьего и нету в наличие настоящих уркачанок и натасканного конвоя. Впереди этап до Сталинска, там пересылка, снова этап в тюрьму Мариинскую, царской постройки, с березкой на стене. Вот на этапах да пересылках хлебнешь ты горького горстями полными, да с переливом. Швырнула война крестьянскую молодайку из быта сельского, патриархального сразу в гнездилище зла и порока. Ничего, выжила.
Не ходила в укромный тамбурок с конвойным, хотя голод грыз желудок и тот, о ком не догадывалась, тоже требовал пищи и сосал, сосал соки слабеющего организма. А солдаты предлагали целую пайку хлеба (!) за утеху тельную. Так глаза мужнины и материны надзирали незримо, но упорно, и мораль народная многовековая преградой стояла. За то получала раз мной и прикладом по спине.
