Мама всплакнула, потом сели за стол, брат и сын после долгой дороги, надо кормить. Сидели в зале за столом, выпили, Колька много ел и много рассказывал, Паша больше слушал и рассматривал брата. Редеющие русые волосы, еще короткие, водочнозагоревшиеся румянцем впалые щеки, а все лицо по-отцовски исчертилось складками. Но главное – глаза, в них младший явственно увидел отсверки бесовских огоньков. Не тот это братишка, с которым столько лет спали на одной, полутораместной койке. Ему сейчас 38, будет через месяц с днями. Неужели и годы не остепенили, опять начнет куролесить?
Весной семьдесят третьего, отбыв третий двухлетний срок с малюсенькими, в пределах месяца, передышками, появился Колька на отчем пороге. Начиналась вольная жизнь обнадеживающе – устроился по своей гэпэтэушной специальности, плотником. Запалу доброго хватило до первой получки, и пошла дальше жизнь братова по ухабам да колдобинам. Пьянки, драки, блатные друзья постоянно гостят, ходит всегда с ножом в кармане или бритвой в носке. Лагерь пророс в мозг Николая, заполнил сосуды пополам с кровью, манил и звал свою жертву. А жили они в семидесятые на другом краю города, в двухкомнатной квартире, полученной взамен барачной. Район и этот шахтерский, Паша и здесь тоже зарабатывал подземный стаж. Довел Пашку, а особо мать, Николай до того, что, держа руку на сердце, можно сказать, вздохнули они с облегчением, выслушав приговор – 8 лет строгого режима за грабеж. И кричал ему Пашка в обиде яростной: «Да ты хоть сдохни в зоне, мы тебе ни писать, ни помогать не будем. Ты маму раньше времени в гроб вгоняешь». Но разве можно вычеркнуть из жизни брата единокровного и плод чрева своего? Простили, писали и посылки слали. Переживали, когда долго не было писем, а потом сиделец их пожизненный написал, что добавили ему еще шесть лет и сменили режим на особый. Насадил Колька легкое такого же зэка, как и сам, на заточку шашлыком на шампур, и прозывается отныне осужденный Зотов Николай полосатиком.
Потом они продолжали выпивать и беседовать на кухне, у мамы подскочило давление, выпила таблетку и легла в спальне. Николай, отвычный от алкоголя, нервно охмелел, движения убыстрились, а с синевой от наколок пальцы рук заиграли в лагерной жестикуляции. Он еще там был, в бетонной камере, среди пятерых урок, с которыми бессчетные месяцы, нехотя слагавшиеся в годы, пил, ел, спал, выходил на короткую прогулку и где ни на единую секунду не мог остаться без надзора чужих глаз, часто враждебных и всегда недоверчивых. Красочно очень рассказывал Колька о порядках и нравах колонии для особо опасных рецидивистов.
