Несколько месяцев он ходил на прогулки с хитроумно спрятанной заточкой. Через камеру сидел авторитет, у брата с ним раньше возникали конфликты на зоне под Иркутском; когда обитателей выводили или заводили в камеру, возможна была встреча в коридоре, следовательно, возможен и конфликт. Иногда в праздники надзиратели устраивали своим подопечным развлечения, весьма специфические. Врывались ночью в камеру, с собаками, пьяные, рукава до локтей засучены, и молотили прикладами автоматов бедных зэков. В голосе, в интонации рассказчика преобладают обида и злость. Паша слушает и снова думает: «Брат, ты обижаешься на дубаков. Да, они звереют от такой службы, точнее, от общения с вами. А вы-то кто? У вас там камера для пятнадцати-суточников, пьяных мужиков, помочившихся за углом общественного здания? Да нет, на большинстве из пребывающих в той камере и в той колонии крови и слез людских намного выше носовых дырок. Что же ты, брат мой, за человек стал? И ты хлебанул, конечно, немало. Но не сделало ли тебя пережитое, перевиденное зверем лютым? Придется тебя заново узнавать и привыкать».
Вслух ничего, конечно, не сказал Пашка, про себя все. Ему тоже в прошлом десятилетии парочку годов пришлось провести за колючкой. Немного, но вполне хватило для, как он говорит, «более полного понимания жизни». Нагляделся на градацию человеков. Одни находили доппаек в баках со столовскими отходами. Среди них большинство немощные телом и духом, не умеющие подавить требования пуза; не принять, но понять таких можно. Другая категория страшнее. Блатные и их прихлебыши, шестерки. Стая одна, роли разные и цена иерархическая. Дешевые шакалами рвут у мужиков в подъездах посылки и бандероли, ценоповышенные делят и жрут, бросая шакалятам недоедки. Но все, абсолютно все – и столовские побирушки, семьи блатные и даже опущенные, торгующие задней частью — объединены одной всепоглощающей целью – пожрать. Вкуснее, жирнее, больше, чем пайка. Семидесятые годы – это не ГУЛАГ времен Шаламова, никто с голоду не подыхает. Работай, получай отоварку, посылки, и хватает питания на жизнь и работу, даже остается на сон с женщиной, после которого мокрое пятно на трусах. А желудок шире живота, больше рюкзака, он наглый и требовательный, и не каждый способен игнорировать обжорную кишку.
Замотал Пашка гривой нестриженой, вытряхивая из башки мысли одолевшие, а ну их.
– Братан, а пошли-ка в гости к соседке, возьмем бутылочку с собой и я вас познакомлю. Если у вас все на мази будет, я тихо слиняю.
– Она нас не попрет?
– Нет, я с ней предварительно имел беседу, тактично, но намекал.
– Ну пошли.
Дверь на пятом этаже открыли прямо сеймоментно, ждала, значит, Любка.
Тридцатипятилетняя разведенка с пятилетней дочкой, сын почти взрослый и дома практически не живет. Полная и с ясно выраженной склонностью к необъятности, глазки с декоративным налетом ласковости барахтаются в толще испятнанных оспой щек, бабенка не соседу на уме и выпить большая не дура. Вот они и сели, и выпили за и в честь. У Коляна с Любой сразу сплелся обоюдо-интересный разговор и проявился интерес. Паша для прилику посидел, покурил, поскучал и, исполняя обещание, тихо, по-аглицки, удалился.
