На вершине лета сорок девятого года совершил выход в свет старший из выживших сыновей Марии, Колька. Сделал он это спокойно, без особых потрясений для роженицы. Все как обычно для тех лет и мест – начались схватки, был послан гонец к каэмковскому ближнему телефону, а это почти близко по расстоянию к тому, что от Марафона до Афин. Соседки за это время помогли принять мальчишку, да времена уже не Марьиного рождения, так что «Скорая» увезла новорожденного с мамой поддержать здоровье обоих в условиях больницы. Дело понятное, что радость в семье Коновых большая, да опять же и горчина опасения дегтит мед счастья рождения сына. Две смерти предыдущие детей уже не приговором ли видятся?
Купался Коля в любви родительской, рос, на ноги встал, пошел. Фотография года пятьдесят первого. Стена избы завешана темным суконным одеялом, Федор и Мария стоят, держа сына совместно на руках. У Федора округлость молодости сошла, лицо сухощаво, резкоскладчато. Мария, наоборот, ополнилась ликом и телом, подковой сзади ниже затылка висит коса. Оба улыбаются — фотографу, жизни, весне, сыну – искренно и счастливо. Сынок сидит в родительских руках точно китайский мандаринчик в носилках, тугие щеки подперли глаза до азиатской узости, только мандаринчик почему- то белоголовый. Улыбаются родители искренно и счастливо, это безусловно, не изобразишь такое без ощущения соответствующего внутри себя. Но тогда как же, как совместить, сочетать со счастьем и любовью родителей горько оброненные однажды в запале Марией Васильевной младшему сыну, тогда подростку, слова о том, что на стороне у отца была женщина и двое сыновей от нее. Взрослым Виталий однажды, абсолютно случайно, в пивном баре познакомится с одним из своих сродных братьев, второй в ту пору отбывал срок. У них та же фамилия, они погодки, годы рождения как раз пятидесятый и пятьдесят первый. Немало после 30, имея своих детей и когда тоска по утерянному даже в могиле отцу захватывала спазмой горло до непродышки, попытался Виталий объяснить для себя отцов поступок. Не затрагивая глубин чувств человеческих, можно легко все объяснить. Война вот еще здесь, рядом, недалеко отошла. Она же перемолола мужскую молодь русскую. Расхватывали оставшихся мужиков подросшие невесты, не хватало их на вдов и перестарков. Кто в силе мужской и не равнодушен до женского сословия, тот и оплодотворял ждущее лоно на все четыре стороны. Аборты после войны долго были вне закона, а увеличение народонаселения – задача государственного масштаба. Здесь все понятно. Но двое детей от одной женщины! Значит, была долгая, устойчивая связь. Что толкнуло отца в объятия другой женщины? Плохо жили родители? Никогда не была расположена Мария разговаривать об этом с сыном. Мудрость родительская? Не хотела пачкать светлый отцов образ в душах сыновей. Пожалуй, так, нет, точно так.
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Февраль во второй половине, пятьдесят второй год. Весна нюхается в прозрачности воздуха. Тепло не по календарю, солнышко даже припекает к обеду. Вот перед обедом Мария и пошла по воду. Колонка далеко, воду носили в ведрах на коромысле. На ней фуфайка, платок повязан, на ногах чулки и чуни – коротко обрезанные резиновые сапоги. Маша беременна, семь месяцев носит под сердцем плод. У колонки обычная женская сходка, она с бабами покалякала, ведра наполнила и тронулась в обратный путь. Прошла с сотню метров, дорога потянулась в пологий подъем, подтаяло, скользко, не приведи Господи упасть, потому шла осторожно. Низ живота полосануло болью резко и сильно, от боли этой неожиданной ноги вмиг ослабели и не удержали тело, Маша повалилась боком, загремели ведра, холода сосульки вода потекла под бок, пропитала фуфайку, платье, обжигающим компрессом охватила левую половину туловища.
