« Надо вставать, застужусь. Неужели схватки? Ой, мамочка, это што – недоношенный, ведь всего семь месяцев?»
А встать никак не могла, только на спину перекатилась и отъелозила немного по насту дороги от разлитой воды. Боль приотпускала и Маша возобновляла попытки подняться, но следующий приступ валил опять на льдистый снег. Она все- таки смогла перевернуться снова, уже на другой бок, затем утвердиться на карачках, опираясь о колючий наст локтями фуфайки и коленями в тонких чулках. Искривленное болевыми слезами пространство улицы пустынно впереди, а назад оглянуться сил не хватает.
– Наверно, придется рожать прямо здесь.
Она смирилась и начала соображать, как не поморозить ребенка. За болью и думами окружающий мир выпал из сознания.
– Эй, бабонька, ты чавой-то раскорячилась посередь дороги? Дурнота напала аль денатуратом с утра угостилась? Вон и ведра раскидала! Подымайся, сердешная.
Маша подняла голову от дороги, близко у глаз стояли подшитые валенки, черные, над ними нависал полушубок с прилипшими по подолу быльями соломы, еще выше, нет, выше голова не подымалась в таком положении. И оттуда, где выше и не видно, тренькал голосишко:
– Ты головой- то не мотай, а на ноги вздымайся, поморозишься ведь.
– Дедушка, рожать мне пора, приспела, ты бы «скорую» вызвал.
– Ах, ты, едрит же твою в подколенку, забодай меня коза рогатая, лешака старого, как же я не скумекал. Счас, милая, счас. На- ка вот, приляг на тепленькое, а я мигом, внучка надрючу, он слетает до телефону. Ложись, милая.
Слева от Маши, где снег не подтаял, расстелился вроде сам собой полушубок вверх изнанкой из черных кудерек овечьего меха. Мария благодарно утвердилась немоченым боком на в самом деле теплом полушубке, даже через фуфайку тело слышало под собой тепло. Подтянула ноги к животу, щекой прижалась к завитушкам. Испуганная холодом боль укрылась в глубинах организма, покусывая, как из засады, через паузы, что-то в теле, и ощутимо ворочался ребенок.
«Сынок, куда ты торопишься? Рано тебе еще, успеешь намаяться на этом свете».
Они с Федей уверены были, что родится обязательно сын, потому и называла того, кто внутри, сынком. Утробный обитатель в ответ на ее слова резво закрутился по животу.
«Ах, ты, сорванец, хоть бы дождался, пока мамка до дому дойдет».
Щеке так покойно на овечьей шерсти, ничего и никуда не хочется, так бы и лежала, закрыв глаза. При дыхании щекотала нос соломинка и пахло травой.
Солнце растерзало дрему вырвавшейся болью и ослепило ошалело раскрытые глаза – снова начались схватки, с нарастающим терзанием плоти. Маша почти не в яви слышала, как подъехали сани, всхрапывала лошадь, оступаясь на наледи дороги, тот же старческий тенорок кому- то в запале говорил, что « на ихнюю Подгорную, а в сам деле Горную никакая «скорая» не взъедет, а потому он и взял лошадь у свояка и вообще надо шустрее грузить бабенку и везть до больницы, она и так скоко уже лежит на снегу».
